Страница 9 из 28
Глава 5
Четырнадцатое июня встречает меня небом такой синевы, что хочется выставить на него экспокоррекцию, потому что слишком красиво, не поверят.
Я приезжаю в «Озёрный» к девяти утра. Сегодня вилла гудит, как улей. По коридорам носятся стилисты с кофрами, флористы доращивают арку белыми розами, на нижней террасе расставляют сто пар стульев с лентами цвета пудры. В воздухе висит запах лилий, лака для волос и стресса.
В девять пятнадцать брифинг съёмочной группы в комнате персонала. На котором присутствовали я, видеографы и первый фотограф, с которым мы до сих пор переписывались только в чате. Первого фотографа зовут Гена, ему за пятьдесят, у него седой ёжик, жилет с двадцатью карманами и глаза человека, отснявшего полторы тысячи свадеб и переставшего ждать от жанра сюрпризов. Мы жмём руки, и он сходу делит поляну, как делят фронт:
— Я веду протокол: выкуп, церемония по осям, семейные группы. Ты — воздух: эмоции, детали, гости, всё живое. В мои оси не лезь, я в твой воздух не полезу. Конфликт интересов один — танец, там работаем по диагоналям. Вопросы?
Вопросов нет. С такими, как Гена, легко работать, ведь он из породы людей, у которых порядок не от занудства, а от уважения к делу.
Алла Германовна зачитывает нам регламент дня голосом диспетчера аэропорта:
— Прибытие гостей начинается с семнадцати, «лица из списка А» — съёмка обязательна, список прилагается; во время церемонии не пересекать центральную ось; фотозона у фонтана работает с девятнадцати. Отдельный пункт — отец жениха, Аркадий Игоревич, который прилетит к самой церемонии. Его снимать издали, в личное пространство не входить, вопросов не задавать. У него... — пауза, в которой помещается целая корпоративная сага, — особые отношения с камерами.
Гена рядом со мной издаёт носом звук, который означает видали мы и не таких. Я делаю пометку в телефоне. Если бы я знала, сколько всего к вечеру будет значить это имя с отчеством, я бы делала пометки подробнее.
Меня направляют наверх, чтобы снимать сборы невесты. Будуар Кристины занимает угловой люкс на втором этаже, который состоит из спальни размером с мою студию, гардеробной, в которой можно заблудиться, и эркера с видом на озеро. Шёлковые шторы поднимаются и опадают от сквозняка, на постели разложено Платье, именно так, с большой буквы, потому что это метры белого шёлка и кружева ручной работы, лиф, расшитый жемчугом. Рядом, на подушке, лежит фата. Я снимаю кольца на бархатной подушечке, туфли на шпильке, приглашение с тиснёными инициалами «М & К», и стараюсь не думать, что когда-то выворачивала наизнанку рекламные свадебные клише, а Марк смеялся и говорил, что если мы когда-нибудь спятим и решим жениться, у нас не будет ни одной такой фотографии.
У них будет. У него и у неё. Полный комплект клише, оплаченный «Северов Групп».
Кристина сидит у зеркала в белом шёлковом халате, вокруг неё колдуют стилист, который укладывает локон к локону её глянцевую волну, и визажистка, которая наносит что-то невесомое на идеальные скулы. Подружки невесты, три девушки в одинаковых пудровых платьях, пьют шампанское на диване и снимают сторис.
— Только левый профиль, помним? — Кристина находит меня глазами в зеркале и улыбается своей витринной улыбкой.
— Помню, — говорю я.
И продолжаю работу, щёлкаю халат, локоны, жемчуг, шампанское, смех. Руки делают, голова отдельно. Профессиональная диссоциация — диагноз всех свадебных фотографов.
— Девочки, а вы слышали, — лениво тянет одна из подружек, болтая шампанское в бокале, — что у Марка до Кристиночки кто-то был? Лет пять, говорят, жили.
Мой палец замирает на спуске. Я медленно перевожу объектив на вазу с пионами и делаю вид, что страшно увлечена натюрмортом.
— Ой, да там не «кто-то был», там целая история, — Кристина даже не понижает голос, стилист как раз отошёл за лаком. — Девица — полный треш. Тянула из него деньги, гуляла налево всю дорогу, у неё этих... — она делает паузу и брезгливо шевелит пальцами, — спонсоров было полгорода. Марику добрые люди наконец открыли глаза, и он её выставил. Она ещё названивала потом, угрожала. Так что если увидите на свадьбе подозрительную брюнетку, зовите охрану. Я не шучу.
Подружки ахают и хихикают. А я стою за камерой, и у меня горит лицо, хорошо, что объектив его прячет.
Гуляла. Тянула деньги. Спонсоров полгорода.
Я пять лет работала по двенадцать часов, я платила за нашу однушку пополам с ним, я в Грузию нас повезла на свою премию за выставку. Кто? Кто эти добрые люди, которые открыли ему глаза? Откуда вообще взялась эта грязь, склеенная так гладко, так уверенно, будто её рассказывали уже много раз?
И главное, что она описывает меня. Подозрительная брюнетка. Она знает, как я выгляжу.
— Кристиночка, а ты её видела? — спрашивает подружка.
— Фото видела, — Кристина рассматривает свои свежие локоны в зеркале, поворачивая голову левым профилем. — Ничего особенного. Серая мышь с камерой.
Серая мышь с камерой стоит в трёх метрах от тебя, милая, и снимает твой рабочий профиль.
Меня спасает Алла Германовна, когда заглядывает в будуар и объявляет, что жених готов и нужно снять также сборы жениха. Я вылетаю в коридор, пока у меня не закончилась выдержка.
Сборы жениха — это другой конец этажа и другая вселенная. Никаких подружек и шампанского. Пустой кабинет с дубовыми панелями, запах кожи и табака. Марк стоит у окна, уже в брюках и белой рубашке, и сражается с запонкой. Совсем один в день собственной свадьбы. Где друзья, свидетель, отец?
— Помощь нужна? — спрашиваю я с порога. — С запонкой. Снимать «жених не может застегнуть запонку» — это, конечно, классика жанра, но обычно её ставят постановочно.
Он оборачивается и смотрит на меня долго. Слишком долго для жениха за четыре часа до «да».
— Заходите, Ковалёва. Раз уж вы единственный человек в этом доме, который не щебечет.
Я подхожу, беру запонку из холодного белого металла, с гравировка «С», и его правое запястье. Чистое, без волны. Кожа тёплая, под пальцами бьётся пульс, и бьётся он, между прочим, совсем не как у спокойного человека. Я застёгиваю запонку и ловлю себя на том, что мои руки помнят это запястье другим. С татуировкой, с тонким шрамом от кораллового рифа на Бали.
Шрама тоже нет.
— Волнуетесь? — спрашиваю я, отступая и поднимая камеру, чтобы спрятаться за ней.
— С чего вы взяли?
— Пульс. Сто двадцать минимум.