Страница 25 из 28
Глава 13
Меня будит солнце и тишина.
Не та тёплая тишина, которая бывает, когда двое спят рядом, а другая, безжизненная. Я ещё не открыла глаза, а уже знаю.
Пледы по обе стороны от меня аккуратно расправлены. Камин выгорел до пепла. На спинке дивана висит моё сухое платье, кто-то даже расправил его по-человечески, и от этой заботы хочется выть. За панорамными окнами сияет утро. Я вижу изумрудное поле и безоблачное небо. Идеальный свет. Профессиональная часть меня машинально отмечает этот золотой час, снимать бы и снимать.
На низком столике у дивана лежит сложенный вдвое лист бумаги, прижатый ключами от моей «Мазды». Кто-то ночью пригнал мою машину от «Озёрного». Кто-то всё предусмотрел.
Я разворачиваю лист и вижу жёсткий почерк, с нажимом. Я видела этот почерк вчера на документах, которые он подписывал в кадре.
«Лена.
Семья Северовых перечеркнула тебе пять лет жизни. Прошлой ночью мы могли сломать и твое будущее — этого я не допущу. Есть обстоятельства, которые не обсуждаются, сегодня утром мы улетаем надолго, возможно навсегда. Не ищи нас. Деньги — не оскорбление, а единственная форма извинения, которая в моём распоряжении.
Забудь эту фамилию. Так будет правильно.
Д.»
И ниже еще одна фраза, написана торопливым почерком, с продавленной от нажима точкой, как будто человек писал под чужим взглядом и не всё мог сказать:
«Прости. Однажды я всё объясню. М.»
Телефон в сумке вибрирует непрочитанным уведомление из банка. Поступление. Я смотрю на сумму и сажусь обратно на диван, потому что ноги не держат. На эти деньги можно купить мою студию. Вместе с домом, в котором она находится.
Сначала меня накрывает горячей волной стыд, от макушки до пяток. Я вспоминаю ночь, камин, мои стоны, два их голоса. А наутро аккуратно расправленное платье и поступление на карту. Потом стыд выгорает, и приходит чистая и звонкая злость. Я набираю номер Марка — «аппарат абонента выключен». Демида не могу набрать, потому что у меня нет его номера, и не было никогда. Я звоню в «Северов Групп», и вежливая девушка сообщает, что Марк Аркадьевич и Демид Аркадьевич находятся в длительной зарубежной командировке, сроки возвращения не определены, соединить невозможно. По её заученной скороговорке ясно, что этот текст ей выдали сегодня утром.
Они оба улетели. Обстоятельства, которые не обсуждаются.
Я открываю банковское приложение. Пальцы почти не дрожат. Делаю перевод всей суммы на счёт отправителя. В поле «комментарий» я печатаю и стираю десять вариантов, и в итоге оставляю три слова:
«Сдачи не надо»
Отправить.
Потом я одеваюсь, назло складываю пледы аккуратнее, чем были, и выхожу из клубного дома в солнечное утро. Поле блестит после дождя. На мокрой траве до сих пор лежит забытый мяч, тот самый, мой счастливый, с которого началось всё вчерашнее безумие. Я подбираю его и кладу в карман. Это единственное, что я отсюда заберу.
«Мазда» заводится с пол-оборота. Я выезжаю на трассу, опускаю стекло, и встречный ветер наконец позволяет мне сделать то, что я запрещала себе с самого пробуждения.
Я реву. В голос, как в детстве, на сто двадцати километрах в час, мимо сосен и указателей, мимо поворота на «Озёрный», где вчера разгромили чужую свадьбу и возродили меня. Реву по пяти украденным годам. По Марку, который нашёлся на одну ночь. По Демиду, который оказался человеком на шесть часов, с полуночи до рассвета. По себе той, что заснула счастливой между двумя сердцами и проснулась с оплатой на карту.
К городу слёзы заканчиваются. Я смотрю на себя в зеркало заднего вида, где я опухшая, решительная, живая, и говорю вслух, перекрикивая ветер:
— Ну и пожалуйста. Ну и катитесь. Оба.
Дома, то есть в студии, я первым делом лезу в душ и стою под горячей водой, пока не заканчивается горячая вода в бойлере, смывая с себя гольф-клуб, камин, вербену и древесный одеколон, всю эту ночь, которую нельзя смыть, и я это знаю. Потом завариваю кофе на одного, привычка, освоенная за два месяца, сажусь за рабочий стол и делаю самую странную вещь из возможных: открываю вчерашние карты памяти и начинаю отбирать кадры. Потому что у меня договор, и по договору заказчику, кем бы он теперь ни считался, причитается материал. Я листаю вчерашний день в обратном порядке: разгромленный зал, застывшая Кристина, первый танец, «согласен», сборы, утренний свет на платье. Профессиональная диссоциация работает до кадра номер 2847. Единственный смазанный за весь день кадр, на котором жених, поворачивающий голову к моей колонне, бросает взгляд в объектив, сквозь стекло, сквозь меня. Демид. Я смотрю на смазанный кадр минуты три. Потом вместо «удалить» нажимаю «защитить от удаления» и закрываю ноутбук.
Три следующих дня я живу на автопилоте, и автопилот у меня, надо признать, неплохой. Съёмка крестин, съёмка лукбука для подруги-керамистки, доставка готовых архивов. Город живёт своим чередом, поливалки разгоняют по асфальту радуги, а я ловлю себя на том, что я прислушиваюсь к телефону, к шагам на лестнице в полуподвал, к остановившимся у окна машинам. Не потому, что жду. Потому что не верю, что
так
можно. Провести ночь, в которой было столько всего настоящего, что хватило бы на год разговоров, и оставить тишину, оформленную банковским переводом. Перевод, кстати, вернулся ко мне на следующий день, потому что отправитель отклонил мой возврат. Я отправила снова. Он вернулся снова. На третьем круге этого финансового пинг-понга я позвонила в банк, наговорила лишнего вежливой девушке и в итоге перевела всю сумму с комментарием «Сдачи не надо» на счёт фонда, который ищет пропавших людей. Мне показалось это уместным. У меня вот тоже двое пропали.
Линке я рассказываю всё на четвёртый вечер, на моём подоконнике, под то же дешёвое красное. Она слушает, не перебивая, а когда я дохожу до записки и перевода, молча встаёт, уходит на кухню и возвращается с мороженым, которое держит у меня в морозилке на случай ядерной войны.
— Война? — спрашиваю я.
— Война, — кивает она, втыкая в ведёрко две ложки. — Лен. Один вопрос, и я закрою тему навсегда. Вот эти его «обстоятельства, которые не обсуждаются»... Ты им веришь?
Я думаю про остывающий камин. Про их тихий диалог. Про вторую приписку с продавленной точкой.
— Верю, — говорю я наконец. — В том-то и беда, Лин. Я верю, что у них была причина. И ненавижу их за то, что они опять решили всё за меня. Эта семья по-другому, кажется, не умеет.