Страница 15 из 28
Глава 8
Когда я влетаю в Зеркальный зал, свет уже приглушили.
Гости стоят полукругом, в центре зала яркое пятно света, и в него выходят молодожёны. Чёрный силуэт с идеальной осанкой и сияющее белое облако. Ведущий что-то говорит про первые па семейной жизни. Гена занял позицию напротив, я встаю у колонны слева, вскидываю камеру, и только тут вспоминаю про диджея.
Серёжа смотрит на меня из своего угла поверх пульта. Поднимает брови в немом вопросе.
И в эту секунду, между его поднятыми бровями и моим ответом, помещается все. Я успеваю прожить обе версии вечера. Версию «да», где песня бьёт по залу, жених узнаёт первые такты, он не может не узнать, Кристина растерянно сбивается с шага, шепоток по гостям, и я стою у колонны с каменным лицом, отомщённая. И что? Что я унесу домой из этой версии? Его перекошенное лицо в моей памяти рядом с Тбилиси, или поверх Тбилиси, или вместо Тбилиси. Песня, которая пять лет была нашим гимном, навсегда станет саундтреком моей мелкой пакости. Месть — это ведь как вспышка в лоб, которая бьёт ярко, а на снимке потом выглядит плоско и стыдно.
И версию «нет», где я опускаю руку, снимаю этот чужой праздник до полуночи, сдаю карты памяти, получаю свой гонорар и уезжаю в город без скандала, без песни. Не потому что простила. Потому что он не стоит моей песни. Никто не стоит. В этой версии я просыпаюсь завтра с первой утренней мыслью без него, впервые за два месяца, и я почти чувствую, какое это будет утро, оно пахнет кофе и больше ничем.
Бабушка говорила, что решение, которое нельзя объяснить себе вслух, не твоё решение. Я пробую произнести вслух, под гул зала, причину почему, и не нахожу ответа. Потому что больно? Боль не основание. Потому что он должен узнать, каково это? Он узнает. Жизнь — дама ироничная, я сегодня утром в этом убедилась. Без меня узнает.
Всё внутри меня сжимается в точку. Полтора часа назад я была уверена. Час назад — почти уверена. Сейчас, с пропавшей картой и гудящей головой, я вдруг отчётливо понимаю, что не хочу. Не так. Это будет мелко, истерично, это будет месть серой мыши, а я не серая мышь, я выйду отсюда с прямой спиной и заберу свою жизнь...
Я качаю головой, отбой.
Серёжа кивает, тянется к пульту, нажимает...
И из колонок, на весь Зеркальный зал, на двести гостей, на хрусталь и бронзу, обрушивается первый аккорд
нашей
песни.
Той самой. Крыша в Тбилиси, октябрь, вино из бумажных стаканчиков, Марк без слуха и без стеснения подпевает припев и говорит:
— Вместо колец у нас будет песня. Она честнее золота.
Я смотрю на Серёжу. Серёжа смотрит на пульт с лицом человека, у которого техника взбунтовалась. Жмёт что-то, дёргает, но файл не переключается, дорожка заблокирована. Он разводит руками.
Не он. И не я. Тогда кто?..
Молодожёны начинают танцевать и гости умилённо покачиваются. Кристина с приклеенной улыбкой, не понимает, что вальс почему-то не вальс, а жених... Я навожу фокус и вижу, что он ведёт её по кругу ровно, технично, и смотрит поверх её головы на меня. В упор. И правый уголок его рта медленно ползёт вверх.
А потом над их головами вспыхивает экран.
По таймингу слайд-шоу «История любви» должно идти после танца. Оно стартует посреди песни, и с первой же секунды я понимаю, что это не их история любви. И не моя флешка с Бали и Стамбулом, ведь моя так и лежит в конверте в кофре, я не отдала её.
На экране четыре на три метра, в разрешении, не оставляющем сомнений, изображена инвентарная комната. Белый шёлк, сбитая фата, ладонь свидетеля на бедре невесты, её пальцы в его волосах. Кадр, ещё кадр, ещё. Моя серия. Восемь кадров в секунду, спасибо электронному затвору.
Зеркала умножают это на бесконечность.
Зал ахает единым утробным звуком, как будто из двухсот человек разом выбили воздух. Наша песня продолжает играть, и это страшнее всего. Красивая мелодия про вечную любовь поверх кадров, на которых невеста... Мать Кристины вскакивает, опрокинув стул. Кто-то роняет бокал, и звон тонет в нарастающем гуле. Свидетель, у которого лицо цвета скатерти, пятится к выходу, натыкается на официанта, на спины, на чьи-то руки, которые уже не выпускают.
Дальше зал распадается на десятки маленьких катастроф, и мой глаз, будь он проклят, мой профессиональный глаз, фиксирует их все разом, panoramique, как камера на кране. Министерская чета в третьем ряду синхронно встаёт и направляется к выходу с лицами людей, покидающих тонущий актив. Шляпа матери невесты, та самая, малая архитектурная форма, слетает, когда хозяйка рвётся к экрану, и катится по паркету, и кто-то на неё наступает. Подружки невесты застыли стайкой, и на их лицах проступает не ужас даже, а узнавание, похоже, для кого-то из них слайды не стали новостью. Двое из тех неправильных официантов в городских ботинках спокойно и профессионально встают у дверей, не выпуская никого и ничего. И я наконец понимаю, чья это обслуга. Старинные зеркала ловят весь этот распад и умножают зеленовато, зыбко, на бесконечность. Двести лет эти стёкла льстили гостям, а сегодня им впервые позволили показать всё как есть.
А я стою у колонны и не снимаю. Впервые за вечер у меня поднята камера и опущен палец. Потому что моя серия, моя, с моей карты, кадр в кадр, горит на четырёхметровом экране, и каждый, кто проследит, откуда дует этот ветер, придёт ко мне. Гена возникает рядом, тихий, как опытный сапёр:
— Твоя работа? — тихо шепчет он.
Я мотаю головой, что нет. И да. И не знаю, Гена. Он смотрит на меня секунду, потом на экран, потом разворачивает свою камеру объективом в пол — жест старого репортёра, есть вещи, которые не снимают, — и говорит:
— Держись ближе ко мне, девочка. Сейчас будут искать виноватых.
Кристина застывает посреди танца. Она стоит спиной к экрану и по лицам гостей, по их взглядам поверх её головы, медленно понимает, и оборачивается. Я снимаю её в этот момент, палец сам, профессиональная контузия, и это будет самый страшный кадр в моём портфолио — красивейшая женщина в свадебном платье смотрит на собственную измену в четырёхметровом разрешении, и её лицо осыпается, как штукатурка.
— Выключите... — сипит она. — ВЫКЛЮЧИТЕ!
Никто не выключает. Жених стоит в центре зала неподвижно, руки в карманах, и смотрит на экран со спокойным, почти скучающим интересом, как смотрят финансовый отчёт, цифры которого знали заранее. Потом поворачивается к жене и говорит негромко, но в наступившей тишине слышно всем:
— Зайчик, потерпи. Ещё пара часов — и всё.
Её собственные слова. Дословно. Он
слышал
. Или... у него есть запись?