Страница 11 из 28
Глава 6
В шесть вечера солнце ложится на озеро косыми полосами, и нижняя терраса превращается в декорацию из чьего-то идеального сна.
Сто пар стульев заполнены шелком, льном, бриллиантами и лёгким гулом светской беседы. Арка из белых роз горит на контровом свете, как нимб. Струнный квартет настраивается у балюстрады, и скрипка изредка вздыхает. Я стою сбоку, у колонны, с камерой наперевес. Первый фотограф, немногословный дядька по имени Гена, забрал себе центральную ось. Я по эмоциям, а он по протоколу. И меня это устраивает, эмоции сегодня будут.
Я снимаю гостей. Вот в первом ряду сидит сухой, прямой, как трость, мужчина с седыми висками — Аркадий Северов, отец. Прилетел из Лондона, держится так, словно у него внутри арматура, на сына не смотрит, смотрит в одну точку перед собой. Вот стайка партнёров по бизнесу с одинаковыми часами. Вот свидетель — холёный блондин с лицом телеведущего, он то и дело промакивает лоб платком, хотя на террасе свежо. Я машинально щёлкаю его, нервный свидетель станет забавным кадром.
Северова-старшего я, вопреки инструкции, разглядываю долго, через длинный фокус, как и велено, но жадно. Потому что это первый родной человек Марка, которого я вижу за пять лет, и я ищу в нём сына, но не нахожу почти ничего. Профиль жёстче, рот — тонкая щель, седина стальная, и руки лежат на коленях так неподвижно, как живые руки не лежат. Час назад, на парковке, я видела, как его привез чёрный «Майбах», помощник распахнул дверцу, и Аркадий Игоревич вышел, на секунду оперся о крышу машины, одна короткая секунда слабости, а потом выпрямился и пошёл к вилле своим арматурным шагом. Помощник семенил рядом с плащом. Сейчас Аркадий Игоревич сидит в первом ряду на свадьбе сына один. Ни спутницы, ни родни рядом, между ним и соседними стульями зазор шире протокольного. Я ловлю момент, когда жених проходит мимо первого ряда, и отец поднимает на него глаза. Жених не поворачивает головы. И в этом столько арктического холода, что у меня стынут пальцы на спуске.
Публика, к слову, рассажена как шахматы в начале партии. Слева — сторона жениха, костюмы за десятки тысяч, часы, по которым можно сверять биржи. Справа — родня невесты, и там всё чуть громче, чуть более блестящее, и мама Кристины в шляпе размером с малую архитектурную форму уже трогает уголки глаз заготовленным платочком. Между сторонами курсируют официанты с лимонадом и девочки-координаторы с рациями. Над всем этим выситься водная гладь, золотой свет и струнный квартет. Декорация безупречна. И только два человека в ней фальшивят, на мой профессиональный взгляд. Жених, идущий к арке как на подписание контракта, и отец, который смотрит на единственного сына глазами человека, у которого что-то болит сильнее, чем он привык признавать.
Если бы я знала тогда.
Квартет вступает. Вивальди, «Лето», третья часть — гроза. Интересный выбор для свадьбы, думаю я, и тут на дорожку из лепестков выходит он.
Жених идёт к арке под прицелом ста пар глаз, и я веду его в объективе. Смокинг на нем сидит как влитой, лицо спокойное и закрытое, шаг ровный. Слишком ровный. Люди так не идут жениться, так идут подписывать контракт, в котором заранее прочитаны все сноски мелким шрифтом. Поравнявшись с моей колонной, он на долю секунды поворачивает голову и смотрит прямо в объектив. Сквозь стекло, сквозь меня. Палец дёргается, и кадр выходит смазанным.
Единственный смазанный кадр за вечер. Он до сих пор у меня хранится.
Потом музыка меняется, все встают, и по лепесткам плывёт Кристина — облако шёлка и жемчуга, под руку с отцом, улыбка отрепетирована до миллиметра. Красивая, чёрт возьми. Глянцево, мертвенно красивая, как витрина. Я снимаю её и вспоминаю подслушанные мной слова:
«после росписи всё вернём, как было»
.
Церемония идёт как по нотам. Работник ЗАГСа говорит положенные слова про любовь, которая «не ищет своего», гости умиляются, мама невесты красиво плачет в первом ряду. Я ловлю в кадр их руки, кольца на бархатной подушечке, дрожащие пальцы свидетеля, который эту подушечку держит.
— ...согласны ли вы, Марк Аркадьевич...
Я поднимаю камеру и смотрю на человека, с которым прожила пять лет, через длинный фокус так близко, что вижу, как у него дёргается желвак на скуле.
— Согласен, — говорит он ровно.
Щёлк. Вот и всё, Лена.
Странно, я готовилась к этой секунде неделю, а она проходит сквозь меня, почти не задев. Потому что мне не больно, и я понимаю это внезапно, со всей ясностью, на которую способна оптика за сорок тысяч. Мне странно. Я смотрю на это лицо в видоискатель и не чувствую ничего из того, что должна чувствовать брошенная женщина на свадьбе любимого. Тело, которое пять лет спало рядом с этим человеком, молчит. Как будто в кадре просто очень похожий чужой человек.
— Согласна, — говорит Кристина.
Гости аплодируют, в небо летят лепестки. Я снимаю короткий протокольный поцелуй и вижу, что он целует её, не закрывая глаз.
Шампанское, поздравления, фотолиния у арки. Я работаю на автомате: посмотрите сюда, ближе, улыбнулись.
Самый странный кадр фотолинии — семейный. Гена выстраивает классику, молодожёны в центре, родители по флангам. Мать Кристины сияет так, что хоть экспозицию убавляй, отец невесты надувает грудь. А Аркадий Северов подходит к сыну, и я через видоискатель вижу этот подход в деталях: два шага, остановка на дистанции рукопожатия, не ближе. Они не обнимаются. Они даже не жмут рук. Старик становится рядом идеально прямо, на пол-ладони дальше, чем стоят родные люди, и смотрит в объектив с лицом, с которым подписывают акты приёма.
— Улыбнёмся! — бодро командует Гена.
Улыбаются все, кроме двоих. Жених и его отец смотрят в камеру одинаково ровно, навылет, и на проявленном кадре потом будет казаться, что в центре праздника стоят два конвоира. Одно фото. Аркадий Игоревич выдерживает ровно одно фото, затем коротко кивает и отходит к помощнику с плащом. Вслед я успеваю поймать ещё кадр, на котором у него прямая спина, и рука прижатая к левой стороне груди, коротким, спрятанным от всех движением. Тогда я подумала, что у него сердце прихватило от чувств, бывает даже у арматурных. Я была права и не права одновременно. До его инсульта оставалось шесть часов, и причиной будет не свадьба.
Солнце садится, на террасе зажигаются гирлянды, гости тянутся в Зеркальный зал. И когда я, перевешивая камеру, наклоняюсь к кофру сменить объектив, надо мной раздаётся негромкое:
— Ковалёва.
Рядом со мной стоит Марк, с бокалом в руке. Голос его низкий и жёсткий: