Страница 39 из 66
Глава 17.
Марк:
Когда в динамике телефона раздался этот приторный, до тошноты знакомый голос, я почувствовал, как внутри меня словно взорвали несущую колонну. Воздух в легких мгновенно превратился в раскаленный свинец.Стефания.Моя бывшая жена, которая ровно год назад безжалостно растоптала нашу жизнь, бросила двухлетнюю дочь и сбежала в Милан с моим бывшим партнером по бизнесу, украв половину оборотных активов «Град-Олимпии» . Тогда я думал, что этот удар меня убьет. Но сегодня её слова о «возвращении» и «нашей семье» не вызвали во мне ничего, кроме дикого, леденящего кровь отвращения . О том, что мой бывший компаньон обобрал её до нитки и вышвырнул на улицу, едва их заграничный стартап лопнул, Савельев докладывал мне еще месяц назад. И теперь эта шёлковая тварь решила вернуться на всё готовенькое. К своему успешному экс-супругу .Но самым страшным было не это.Я резко повернул голову и встретился взглядом с Ангелиной. Лина стояла у стены кухни, бледная, с широко распахнутыми карими глазами, в которых прямо сейчас замерла такая пронзительная, удушающая боль, что меня словно полоснуло ножом по сердцу . Мы не успели договорить всего секунду . Я был в одном вздохе от того, чтобы выдать ей свое главное признание, разрушить её каменную стену и забрать её себе навсегда . Но этот звонок из прошлого ворвался между нами, как артиллерийский снаряд.
— Я… мне нужно к Эмилии, — глухо, едва слышно прошептала Лина, и её голос дрожал от нахлынувших слез и дикой неопределенности.
— Лина, стой! — рявкнул я, сбрасывая вызов Стефании прямо на полуслове и делая шаг к нему .
Но она не стала слушать. Моя Мисс Веснушка круто развернулась и почти бегом скрылась в своей гостевой спальне, с щелчком заперев замок . Я со всей силы врезал кулаком по мраморной столешнице барной стойки, чувствуя, как внутри всё горит от бешеного, неконтролируемого бессилия. Я совершил монументальную ошибку. Я позволил прошлому снова отравить моё настоящее. Оставшуюся часть воскресного дня мы провели в гнетущем, ледяном молчании. Лина заперлась у себя, а я до хрипоты орал на юристов по телефону, блокируя любые попытки Стефании связаться со мной через адвокатов.
Воскресный вечер опустился на город тяжелыми грозовыми тучами. Панорамные окна пентхауса то и дело освещались бледными вспышками молний. Лина так и не вышла из своей комнаты к ужину, полностью игнорируя любые попытки поговорить о той ночи .
А в восемь часов вечера тишину прихожей разорвал резкий, настойчивый звонок домофона . На пороге стояла Стефания.
Когда дверь открылась, в квартиру ворвался тот самый шлейф дорогих миланских духов, который я когда-то ненавидел. Бывшая жена выглядела безупречно: белоснежное пальто, идеальная укладка, фальшивая, заискивающая улыбка . Она раскинула руки, готовая броситься ко мне:
— Маркуша… дорогой! Я вернулась!
Я даже не двинулся с места, заблокировав ей проход своим мощным торсом. Мой взгляд был ледяным гранитом.
— Тебе здесь не рады, Стефания, — отчеканил я, и мой голос прозвучал как скрежет металла.
— У тебя есть ровно пять минут, чтобы убраться отсюда, пока Савельев не выставил тебя за шкирку.
— Марк, ну как ты можешь?! — её глаза приторно наполнились слезами, она сделала шаг в гостиную и замерла, заметив вышедшую на шум Лину . Стефания брезгливо окинула взглядом её простые джинсы и веснушчатое лицо .
— Оу… так ты уже нашел себе… развлечение? Няню с периферии? Марк, неужели ты променяешь нашу семью на это веснушчатое ничтожество?
Внутри меня закипел первобытный мужской инстинкт — я был готов уничтожить её прямо здесь за эти слова. Но договорить мне не дал звонкий, испуганный детский голос.
— Мама?.. — Эмилия выбежала из детской, привлеченная шумом .
Малышка замерла посреди гостиной, уставившись на женщину, которую не видела целый год . В её трехлетней голове прямо сейчас происходил страшный, болезненный щелчок . Стефания мгновенно сориентировалась, упала на колени прямо на паркет и протянула к дочери руки, заливаясь самыми настоящими, артистичными слезами :
— Эми! Доченька моя! Крошка! Мамочка вернулась к тебе! Я больше никогда тебя не брошу, маленькая моя! Иди ко мне, обними маму!
Эмилия сделала два робких шага вперед . Детская память — хрупкая вещь . Она боялась темноты и волков за окном именно из-за подсознательного страха, возникшего после того, как мать бросила её год назад. И сейчас, видя перед собой красивую женщину, которая плакала, называла себя мамой и звала её, в её маленьком сердце победил самый сильный, базовый инстинкт . Дочь шмыгнула носом, её заплаканные глазки-пуговки уставились на Стефанию, и она внезапно крепко обняла её за шею, громко разрыдавшись.
— Мама… мамочка приехала! — всхлипывала Эмилия, утыкаясь носом в её белое пальто . А затем повернулась ко мне, размазывая слезы по щечкам, и умоляюще пропищала:
— Папа! Папа, не прогоняй маму! Я хочу, чтобы мама осталась с нами! Насовсем! Пожалуйста, папа!
Детские слезы — самый сокрушительный инструмент деформации, против которого у меня не было инженерных расчетов. Когда Эмилия, судорожно всхлипывая, намертво вцепилась в белое пальто Стефании и повернулась ко мне со своим отчаянным: «Папа, не прогоняй маму! Я хочу, чтобы она осталась с нами!», внутри меня словно провернулся ржавый штырь.
Я застыл посреди гостиной, чувствуя, как подтянутье тело наливается свинцовой тяжестью. Кулаки сжались до хруста в суставах. Внутренний прагматик кричал, что Стефанию нужно вышвырнуть за порог прямо сейчас, заблокировав ей любые пути назад. Но эгоистичный мужской гнев разбивался о заплаканные, полные надежды глаза моей трехлетней дочери. Она целый год засыпала с кошмарами про волков только потому, что её бросила мать. И если я сейчас силой оторву её от Стефании на глазах у всего дома, я окончательно разрушу её хрупкую детскую психику.
Я бросил короткий, тяжелый взгляд на Ангелину. Лина стояла у края дивана, бледная, как мраморные стены пентхауса. В её карих чайных глазах застыла такая глубокая, оглушительная боль, смешанная с гордостью, что мне захотелось взвыть. Но она не двинулась с места. Не побежала в свою комнату собирать свой огромный фиолетовый чемодан хаоса.