Страница 54 из 76
— Выздоровеешь, поговорим с тобой.
К следующему утру стало ясно: тифа у нас нет.
Сыпь побледнела, живот понемногу успокоился. Зато простуда разошлась по Лончаково, как пожар по сухой траве. Видать, не мы одни застудились.
Сначала слег Парамон. Потом захворали несколько парней из нашей учебной команды, двое кубанцев и Татьянка. Следом закашляла Пелагея Александровна, через день простуда свалила Олега. Последним сдался Степан Анисимович, хотя еще два дня уверял, будто в горле першит от табачного дыма.
Курень Кравцовых превратился в лазарет.
Только Акулина Никитична держалась. Старушка ходила от постели к постели, носила отвары, раздавала распоряжения и все время спорила с Юдинцевым о лечении.
— Роман Васильевич, я Андрея в баньке легонько пропарю, водочкой грудь разотру, потом в овчину заверну. К утру как рукой хворь сымет.
— Угу, в бане-то он копыта и отбросит, — вздохнул фельдшер. — Какая баня при таком жаре?
— Тогда, может, хоть ноги в горчице попарю всем по очереди?
— Ноги можно, только когда жар спадет. И вода теплая, а не кипяток.
— Гусиным жиром грудь натру?
— Натирайте, только без водки.
— Лук под кровать положу.
— Хоть морковку с репой тащите, если легче станет. Только чесноком не закармливайте.
В конце концов, слава Богу, сговорились.
По дому разносился запах липового цвета, сушеной малины и калины. Акулина Никитична поила нас теплой водой с медом, готовила брусничный морс и куриный бульон. Возле кроватей лежали разрезанные луковицы и зубки чеснока.
Степан Анисимович ворчал, что весь курень провонял, но отвары пил, как все.
Юдинцев разрешил слабый чай с лимонником, но строго по одной чашке. Отвар ивовой коры выдавал сам, отсчитывая дозу. Горло велел полоскать теплой водой с солью. Вечерами дом окуривали можжевельником, после чего проветривали.
Когда Акулина Никитична от усердия набросала на угли слишком много веток и вся горница наполнилась едким дымом, Юдинцев выскочил наружу, кашляя и ругаясь:
— Я же сказал окурить, а не выкуривать больных, словно тараканов!
На третий день жар начал отступать.
Саша почти все это время помогала Юдинцеву. Приходила дважды в день, готовила отвары и проветривала горницу. Хвори она не боялась, хотя Роман Васильевич заставлял ее надевать полотняный передник и мыть руки карболкой.
Мне было неловко лежать беспомощным под одеялом. Особенно когда Саша застала меня с бумагами.
Парамон болел, в правлении скопились ведомости, и я решил хоть чем-нибудь помочь. Олег принес тетрадь, чернила и перо. Я устроился с ними на постели, написал несколько строк и, как назло, рассыпал песок на простыню как раз в тот миг, когда Саша вошла с кружкой отвара.
— Ты чего такое творишь?
— Работаю.
— А кто тебе дозволил?
— Овсянникову бумаги нужны.
— Переживет твой Овсянников.
Она отобрала тетрадь и всучила кружку мне в руки.
— Пей.
— Саша, я сам могу решить…
— Решать он может. Ты еще вчера до нужника дойти не мог.
Я вздохнул и подчинился, а она села рядом и поправила край одеяла.
— Не стыдись ты меня, Андрей, я уж больных разных перевидала.
— Я и не стыжусь, Саш.
— Угу-угу. Вот даст Бог, скоро станем жить одной семьей. Разного тебя увижу, не каждый ведь день при полном параде ходить будешь. По-всякому в жизни бывает.
Я посмотрел на Сашу и взял ее руку.
— Благодарствую, Сашенька.
— Кстати, свадьбу Меренского на неделю перенесли, — продолжила она. — Из-за карантина и хвори. Агафоновым отправили вестового, те отнеслись с пониманием.
— Сашка, поди, места себе не находит.
— Ничего, неделю потерпит. Любаша от него не убежит никуда.
Дверь приоткрылась, и в горницу просунулась рыжая физиономия.
— Живой, Андрюха?
Семен стоял, закутавшись в старую шинель. На голове красовалась папаха Моренченко.
— Кто тебя сюда пустил?
— Сам пришел. Юдинцев сказал: тифа нет, а дурью молодецкой заразиться нельзя. Ну или почти нельзя... — Он махнул рукой. — Не помню, доктор по-всякому на меня ругался.
Саша покачала головой и вышла, оставив нас вдвоем.
Рыжий устроился на лавке.
— Ну что, братец, арифметика моя подвела.
— Это мягко сказано.
— Давай уговоримся, что больше так делать не станем.
— По рукам, — хохотнул я.
Через несколько дней я впервые вышел на крыльцо.
Лужи прихватило тонким льдом. Женщины проветривали полушубки и рукавицы, готовя зимние вещи. В небе тянулись в теплые края последние косяки перелетных птиц.
Юдинцев явился ближе к полудню и осмотрел меня.
— Все, — объявил фельдшер. — Карантин снимаю.
Едва я выздоровел, в Лончаково прибыла войсковая межевая комиссия. С землемером приехали писарь, двое цепных, казак от окружного правления и два старика-свидетеля из Козловской.
Землемер оказался дотошным. Ходил по станице, сверял старые затесы, спорил со стариками и заставлял цепных перемерять каждый сомнительный угол.
Первым под раздачу попал Семен.
— По книге у вас пай имеется, — сказал землемер, листая журнал, — а на местности его тайга съела.
— Как это съела? — возмутился Рыжий.
— Колышков нет. Затесов нет. Подход не расчищен. Где ваша граница?
— Так вона от того кедра.
— Мы по кедрам да березам счет не ведем. Ступайте с комиссией и показывайте участок.
Семен попробовал отшутиться, но его заставили идти вместе с цепными, таскать колья и прорубать подход.
Со мной вышло, наоборот.
Когда землемер дошел до моего пая, долго разглядывал колышки, потом велел еще раз натянуть цепь.
— Кто заднюю межу ставил?
— Мы со стариками, — ответил я. — Боялись на соседнюю землю заступить.
— Перестарались. До оврага еще вся полоса твоя. И по ширине несколько саженей не добрали.
Он собственноручно передвинул границу.
Теперь хозяйственная часть двора получилась просторнее. Отдельно мне обозначили клин под пашню и сенокос.
— И запомните, Громов, — пояснил землемер, — это не вольное владение: где хочу, там и ставлю. Ваш надел находится внутри станичного юрта. Пользуетесь землей по приговору общества и войсковым правилам.
В журнале сделали отметку. Окончательный план обещали внести в Козловскую поземельную книгу.
После отъезда комиссии жизнь снова вошла в привычную колею. По утрам особенно чувствовалось приближение зимы, и Саша напомнила о нашем уговоре сходить на дедовский двор.