Страница 53 из 76
Глава 13. Дорожный оберег
Окрик Акулины Никитичны всполошил весь дом. Проснулась Татьянка, вскоре послышался голос Олега. Пелагея Александровна перекрестилась и шагнула ко мне, но Степан Анисимович остановил ее.
— Назад, Поля! Татьянку уведи. Матушка, и вы ступайте. Никому к Андрею не подходить.
— Степа, да как же его одного-то оставить? — запричитала Акулина Никитична. — Он же горит весь!
— Не одного. Я останусь. Олег!
Брат показался в дверях, торопливо натягивая штаны.
— Слушаю, батя.
— Бегом за Юдинцевым. Скажешь: жар, сыпь, рвота и понос. Возможно, тиф. Пусть берет все потребное. Сам к больному близко не лезь.
Олег кивнул.
— Сделаю.
— После Юдинцева беги к атаману. Скажи: выставить караул у нашей калитки и никого к нам не впускать. Не шутки, не дай Бог и вправду тиф.
Пелагея Александровна увела Татьянку. Акулина Никитична уходить не желала, но крестный почти силой выпроводил ее за дверь.
— Матушка, приготовьте отдельную посуду: кружку, ложку и миску. Белье голыми руками не трогать. Окно отворите.
— Простынет же!
— Хуже уже не будет, делайте, что велено.
Меня снова скрутило. Я согнулся пополам и стиснул зубы, стараясь не застонать.
Степан Анисимович помог мне добраться до постели.
— Терпи, Андрей, доктор скоро уж будет.
Хлопнула калитка. Послышались торопливые шаги и встревоженный голос.
В горницу заглянул мальчишка от Макара Остапенко.
— Степан Анисимович! Бирюкову совсем худо. Всю ночь живот крутило, рвало, а теперь пятнами пошел. Макар Евсеевич спрашивает, что делать.
Крестный посмотрел на меня, потом на посыльного.
— Близко к Семену не подходить. Выделить ему отдельную комнату и посуду. Окна открыть, проветрить. Юдинцев сперва сюда придет, потом к вам. И передай Остапенко: никого со двора не выпускать.
— Понял, передам слово в слово, — сказал посыльный и убежал.
Я лежал, обливаясь потом. Если это и вправду тиф, заразить я вполне мог весь дом. Да и к Саше сегодня ходил, и еще Бог знает с кем пересекался.
Роман Васильевич появился через четверть часа. Увидев его, я бы рассмеялся, кабы имел на то силы. Вид у эскулапа был тот еще: поверх одежды плотный халат, подпоясанный бечевой, на груди навощенный передник. Рот и нос закрывала сложенная в несколько слоев марлевая повязка. В одной руке он держал саквояж, в другой — жестяной распылитель с длинным носиком. Следом Олег тащил медный таз, свернутые тряпки и мешок для белья.
— Все из горницы, кроме Степана Анисимовича, — с порога распорядился Юдинцев. — Дверь закрыть и никого не впускать.
Он расстелил на полу большую простыню и поставил на нее таз.
— Слушайте внимательно. Больного в баню не таскать. Водкой не поить и не растирать. Сильно не кутать. Белье складывать щипцами в мешок, потом кипятить не меньше получаса. Посуду обваривать. Выгребную яму присыпать золой и известью. Есть известь?
— В сарае мешок стоит, — ответил крестный.
— Пусть Олег займется. И руки всем мыть карболовым раствором. Тиф — дело серьезное.
Из саквояжа Роман Васильевич достал термометр, склянки с карболкой и сулемой, чистую корпию, щипцы и деревянный стетоскоп. Обтер руки раствором, подошел ко мне и принялся за осмотр.
Температура оказалась высокой. Он ощупал живот, осмотрел язык, горло, глаза и сыпь. Несколько раз переспросил, не путается ли сознание, не болит ли голова и не мерещится ли чего.
— Голова тяжелая, — прохрипел я. — Но вас пока узнаю.
— Жар когда появился?
— С вечера. Сперва будто жарче обычного стало.
— Это уже хорошо. Сыпь больно рано появилась, да и живот крутит сильнее, чем при обычном сыпном тифе. Но раньше времени радоваться не станем.
— Что думаешь, Роман? — спросил Степан Анисимович.
— Надо увидеть второго больного. Карантин пока держим строго. Если настоящий тиф, скоро станет видно.
Юдинцев обрызгал из распылителя передник и сапоги, завернул использованную корпию и направился к двери.
— Я к Бирюкову, а вы, Степан Анисимович, следите, чтобы Андрей пил теплую воду понемногу, по нескольку глотков. Если опять вырвет, позовете.
Юдинцев вернулся на следующий день ближе к полудню, с озадаченным видом.
— Странная у вас болезнь, — сказал он, снимая очки и протирая их чистой тряпицей. — Слишком уж одинаково вы ею болеете.
— В каком смысле? — спросил крестный.
— Началось в одно время. У обоих сперва горло, насморк, озноб, потом живот и сыпь. Сознание ясное, пульс тоже. При тифе пятна так быстро не выскакивают, да и желудок обычно не выворачивает, как у вас.
Он придвинул табурет к кровати.
— Андрей, теперь рассказывай все. Что вы с Бирюковым вместе ели и пили?
— Обычное: мясо, рыбу, кашу и чай.
— После возвращения?
— Я ел дома, Семен — на своем постое.
— Больше ничего?
Я замялся.
— Ну?
— Пасса дал настойку элеутерококка. Мы выпили по нескольку капель, как велел.
— Все? Мне что, из тебя каждое слово щипцами тянуть?
Отпираться смысла не было.
— Ягоды амурского бархата.
— Сколько?
— Илька велел по одной.
— Я спрашиваю, сколько съели вы.
— Я пять. Семен шесть.
Роман Васильевич молча смотрел на меня. Потом медленно снял повязку с лица.
— Пять и шесть?
— Хворь уже подступала, вот мы и решили: лекарства надо побольше.
— Кто хоть додумался до такого?
— Семен.
— А ты, стало быть, башкой думать не захотел и повторил по-братски?
— Да как-то в тот миг доводы его показались разумными.
— Где те ягоды сейчас? — спросил Юдинцев.
Степан Анисимович достал ягоды из ранца. Фельдшер взял одну щипцами, понюхал, разломил ножом и осторожно коснулся языком.
— Амурский бархат. Точно.
Он сел на табурет и потер переносицу.
— В малом количестве их используют как лекарство. Но вы сожрали в пять раз больше, вот и получили рвоту, понос, сердцебиение и пятна на коже. А простудную горячку подхватили в тайге, когда весь день ходили мокрыми.
Юдинцев поднялся.
— Значит так: тифа у вас нет. Дурная голова ногам покоя не дает, да еще простуда до кучи. Вот и все.
В сенях кто-то облегченно ахнул, видать, женщины подслушивали у двери.
— Только карантин пока не снимаю, — добавил Юдинцев. — Еще сутки наблюдаем. Ежели новых признаков не появится и сыпь начнет бледнеть, тогда скажу окончательно.
Степан Анисимович посмотрел на меня.
— Пять ягод, значит?
Я лишь пожал плечами.