Страница 25 из 76
Человек у двери вытащил револьвер. Я держал левую руку на столе, правую опустил вдоль бедра. В этот миг по стене тихо стукнули: один раз, пауза, еще два быстрых. Условный сигнал из лагеря. Рыжий уже был внутри.
— Хорошо, хорошо. Вот деньги.
Григорий наклонился ближе, и свет в этот момент почти погас. Единственная лампа висела рядом с приоткрытой дверью. Сема набросил на нее тряпку.
Я помнил, кто где стоял. Разворачиваясь, выхватил тесак из-под сюртука. Человек с револьвером успел нажать на спуск, но я отбил его руку. Пуля ушла в потолок, а клинок вошел стрелку в живот.
Я толкнул раненого на широкоплечего. Тот отшатнулся и опрокинул стол. Григорий шарахнулся к выходу, но замер, услышав хрип подельника.
Раздался второй выстрел, вспышка на миг осветила комнату. Раненый снова нажал на спуск. Пуля разбила окно, не задев ни меня, ни Семена.
Широкоплечий схватил Кропачек за ствол и взмахнул им, как дубиной. Приклад просвистел над моей головой. Он уже разворачивался для нового удара, когда из соседней комнаты появился Рыжий.
Я почти не видел Семена: только фигуру за спиной противника и блеск кинжала.
Широкоплечий дернулся, выронил винтовку и рухнул на колени.
— Сзади! — крикнул Рыжий.
Григорий не стал ломиться к двери. Метнулся в чулан, надеясь уйти через окно.
Я рванул следом, схватил его левой рукой за шиворот и приставил тесак к шее.
— Далеко собрался?
Григорий пытался пырнуть меня ножом, непонятно откуда взявшимся у его в руке, но лезвие тесака полоснуло его по горлу быстрее. Придержав заваливающееся тело, я вернулся в комнату.
— Улица, — сказал я Рыжему.
Он выскочил и вернулся через полминуты.
— Кажись, тихо. На пристани шуму хватает, выстрелов могли не услышать.
Семен снял тряпку с лампы и снова ее зажег.
Человек с револьвером еще дышал, но уже отходил. Я откинул оружие ногой. Широкоплечий лежал у стола. Еще один мертв, ну и один связано во дворе. Кажись все.
Я вытер тесак о тряпку и посмотрел на Семена. Накладная борода съехала набок, но лицо оставалось спокойным, почти равнодушным. Весельчак и балагур Рыжий исчез. Передо мной стоял пластун Бирюков.
— А я все думал, отчего Кречет терпит твои шуточки.
Семен вытер кинжал о поддевку убитого.
— За красивые глаза. Ну и за добродушный нрав.
Из-под пола донесся стук. Мы замерли. Стук повторился, затем послышался хриплый голос:
— Эй… Наверху…
Люк нашли под рогожей в соседней комнате. Сверху его придавили ящиком.
В подполье лежал связанный мужчина лет пятидесяти. Дорогая шелковая рубаха порвана, лицо в синяках, один глаз заплыл. Запястья и ноги стянуты веревкой, на губах засохла кровь.
— Глаза, — сказал я.
Вытаскивали его почти в темноте. Когда подняли, Сема завязал незнакомцу глаза полотенцем.
— Господин хороший, мы тебя отпустим, о том не переживай. Но пока не разойдемся, повязку не снимай.
— Хорошо… Дайте пить, Христа ради.
Мы разрезали путы. Семен принес ковш воды. Незнакомец пил медленно, небольшими глотками.
— Рассказывай, кто таков и что здесь делал.
Звали его Саввой Ильичом Рудневым. Честным купцом он никогда не был: часть дел проводил через таможню, остальное — через контрабандистов.
В Хабаровку Савва Ильич привез американские капканы, иностранные патроны, капсюли, несколько револьверов, охотничьи ружья, аптекарские товары и мелкое снаряжение. Григорий заманил его в дом под видом покупателя.
— Хотели узнать, где второй склад, — сказал Руднев, ощупывая разбитую губу. — Кто поставщик во Владивостоке, каким путем идет товар, кто мои люди на китайской стороне. Сперва предлагали поделиться барышом. Потом заперли в подполье, пока не расскажу.
— Обычные грабители? — спросил Семен.
Руднев покачал головой.
— Обычный грабитель заберет товар и убежит. Эти хотят подмять под себя торговлю в обход таможни. По Амуру и Уссури у них целая сеть. Грузы идут через Владивосток и с китайского берега. Там всяких хватает: русские, китайцы, корейцы, бывшие каторжане.
В чулане мы нашли ящики.
— Твой товар здесь?
Савва Ильич, не снимая повязки, описал два ящика капканов, патроны, аптекарские склянки и свертки с кожаными ремнями. Остальное принадлежало шайке.
У них оказалось четыре револьвера Смит-Вессона, две неплохие двустволки, правда с приметными вензелями, три охотничьих ножа и часы-луковица в латунном корпусе. По карманам и в тайнике набралось девяносто рублей серебром, два золотых перстня и пачка документов. Часть вещей явно принадлежала прежним жертвам.
Я нашел неприметный сидор и сложил туда револьверы, деньги, бумаги, часы и ножи. Два слишком приметных перстня, и ружья оставил на столе.
— Савва Ильич, слушай. Мы уйдем, ты досчитаешь до ста и снимешь повязку. На столе два золотых перстня, и ружья хорошие. Хватит, чтобы решить вопрос с мертвецами и двумя связанными?
— Хватит. Нужные люди в Хабаровке имеются. Разберемся без шума, комар носу не подточит.
— Вот и хорошо. Свой товар забирай, с остальным решай сам.
— Спасибо вам.
— Спасибо на хлеб не намажешь, — заметил Рыжий.
Я ткнул его кулаком в плечо.
— Поглядите в ящиках, — сказал Руднев. — Может, что пригодится. Патроны там имеются. Капкан возьмите, ежели охотой промышляете. Хороший, американский. Ньюхаус называется. Держит крепко, звериную ногу не щадит.
Я мотнул Семе на ящики. Нам повезло: обнаружили шесть коробок патронов сорок четвертого калибра к Смит-Вессонам, пять коробок по двадцать пять патронов для Кропачека и две коробки, всего сорок патронов, к Лебелю. Последние, похоже, мне и собирались продать.
— Немного патронов возьмем и капкан, раз даришь, — сказал я.
— Берите. За спасение мне ничего не жалко. А будете во Владивостоке, ищите меня на Миллионке. Достану почти все, если дадите время и будет чем платить. Вам цену положу лучшую.
— Хорошо. Прощайте, Савва Ильич.
Мы нагруженные «покупками» покинули злополучный дом, оставив Руднева разбираться с последствиями неудавшейся сделки.
На место постоя я вернулся первым. Снял усы, вымыл лицо, переоделся и разобрал Кропачек. Винтовка, к счастью, не пострадала.
Семен явился через четверть часа с американским капканом, завернутым в холст, и булкой хлеба под мышкой. Он снова стал прежним Рыжим: улыбался, болтал и жаловался, что накладная борода выдрала половину его великолепных усов.