Страница 18 из 27
Глава 15
Глава 15
Глава 15
Миша остаётся на несколько дней.
Сначала говорит, что только до вечера. Потом - что заночует и уедет утром. Потом утро проходит, и про отъезд никто не вспоминает, как будто всем удобнее этого не замечать.
На второй день мама находит ему дело.
- Забор покосился, - говорит она за завтраком, ни к кому конкретно не обращаясь. - Третий год обещаю себе заняться, да руки не доходят.
Миша поднимает голову от тарелки.
- Я могу посмотреть.
- Вот и хорошо, - кивает мама с таким видом, будто всё именно так и планировала с самого начала.
Зная мою маму, наверное, и планировала.
Они с Ариной берутся за дело сразу после завтрака. Я выхожу через час - посмотреть, как продвигается, - и застаю занятную картину: забор стоит так же криво, как стоял, зато Миша и Арина увлечённо спорят, с какой стороны держать доску.
- Дядь Миш, ну вы что, не так же надо!
- А как надо, объясни мне, плотник.
- Вот так! - Арина хватается за доску с другой стороны, и от резкого движения доска вырывается у обоих из рук, падает.
Оба замирают. Потом синхронно начинают смеяться.
Глядя на них, я думаю, что они и спорят одинаково - оба упрямые, оба уверены в своей правоте до последнего, оба сдаются только через смех.
Это пугающе похоже друг на друга. Если бы кто-то не знал - решил бы, что они родня.
Они и есть родня. Просто пока никто из них не знает.
Забор к вечеру всё равно стоит криво. Но всем почему-то весело.
На третий день мы идём за грибами.
Мама придумывает это сама - говорит, что после дождей должны быть лисички, и отправляет нас с Мишей в лес, пока сама остаётся с Ариной готовить пироги.
Слишком уж удачно она это придумала. Подозреваю заговор.
Лес встречает нас прохладой и запахом мокрой земли. Миша идёт рядом, корзина болтается у него в руке - пустая, потому что мы оба забываем смотреть под ноги почти сразу.
- Расскажи мне про неё, - просит он вдруг.
- Про кого?
- Про Арину. Какой она была маленькой.
Сердце пропускает удар.
- Орала по ночам первые полгода, - говорю, стараясь, чтобы голос звучал легко. - Я думала, не высплюсь больше никогда в жизни.
- А потом?
- А потом начала улыбаться. И всё стало того стоить.
Он молчит, слушает. Я рассказываю - про первые шаги, про то, как она боялась грозы лет до пяти и пряталась под кровать, про детский сад, про первый класс, про то, как сама научилась читать в пять лет, никого не дожидаясь.
Я рассказываю одиннадцать лет жизни человеку, который не знает, что слушает про своего ребёнка.
И мне почему-то не хочется останавливаться.
Миша слушает внимательно, иногда задаёт вопросы, иногда просто кивает. Один раз, когда я рассказываю про то, как Арина в три года упала с качелей и сломала руку, он вдруг останавливается посреди тропинки.
- Что? - спрашиваю.
- Ничего. - Он качает головой, идёт дальше. - Просто... представил, наверное.
Что он представил, я не спрашиваю. Боюсь ответа.
Корзина к концу прогулки остаётся почти пустой - три лисички и один сомнительный гриб, который мама потом без сожаления выбросит. Но мы оба возвращаемся какие-то другие, лёгкие, будто оставили в лесу что-то тяжёлое.
На четвёртый день мы идём на речку.
Арина с Дашкой убегают вперёд, визжат, прыгают с маленького обрыва в воду. Мы с Мишей идём медленнее, отстаём специально.
Речка мелкая, тёплая, заросшая по берегам ивами. Миша снимает кроссовки, заходит в воду по колено, морщится от холода.
- Городской, - говорю я с усмешкой, усаживаясь на берегу.
- Сама засмеёшься, когда зайдёшь.
- Не зайду.
- Зайдёшь.
Он подходит, мокрый, улыбающийся, и тянет меня за руку. Я упираюсь, смеюсь, но в итоге оказываюсь на берегу уже без обуви, с подвёрнутыми штанинами, по щиколотку в холодной воде.
- Ну вот, - говорит он. - Видишь, не страшно.
- Страшно. Холодно.
- Зато живая.
Я смотрю на него - мокрого, растрёпанного, без своей обычной городской собранности - и думаю, что давно не видела его таким. Может, не видела никогда. Даже тогда, давно, он был для меня недосягаемой звездой школы.
А сейчас он просто человек, стоящий рядом по колено в речке.
Он смотрит на меня - долго, внимательно, и улыбка медленно сходит с его лица, сменяясь чем-то другим, более серьёзным.
- Кать.
- Что?
Он не отвечает словами. Просто наклоняется и целует меня.
Не так, как на диване в гостинице - не отчаянно, не с накопленной за двенадцать лет злостью. Просто. Тихо. Как будто всё это время мы шли именно к этому моменту, и наконец дошли.
Где-то вдалеке кричит Арина - что-то весёлое, - и Миша отстраняется, улыбается мне.
- Прости, - говорит он. - Не сдержался.
- Не извиняйся.
Никогда в жизни не извиняйся за это.
Мы стоим в воде, держась за руки, и я думаю о том, что впервые за двенадцать лет не чувствую внутри той знакомой тупой боли, которая всегда появлялась при мысли о нём.
Может, и правда можно начать сначала. Просто, без объяснений и оправданий.
Может, не всё прошлое нужно сразу выкладывать на стол.
Арина зовёт нас купаться, и мы идём - смеясь, мокрые, держась за руки, и солнце светит так, будто всё действительно может быть хорошо.