Страница 13 из 20
Глава 12. Весеннее равноденствие
Прошло несколько месяцев. Зима, тяжёлая и долгая, наконец сдавала позиции. В воздухе уже не звенел ледяной холод, а чувствовалось робкое, едва уловимое дыхание оттепели. В “Лисьем чертоге” готовились к Масленице: пекли блины, украшали ворота лентами, сколачивали чучело из соломы и старых тряпок. Казалось, сама земля вздыхала с облегчением, стряхивая с себя снежное одеяло.
Я ходила между людьми, подбадривала, поправляла узелки на лентах, смеялась над неуклюжими шутками Ярополка, который впервые за долгое время не прятал глаза, а смотрел прямо. К полудню чучело водрузили на пригорок, обложили сухими ветками. Я встала перед ним, подняла руки к небу:
— Зима, ты была сурова, но ты научила нас терпению. Ты укрывала нас снегом, как мать укрывает дитя одеялом. Но теперь пора уходить. Пусть солнце станет сильнее, пусть земля проснётся. Мы не держим на тебя зла — мы благодарим и отпускаем.
Люди замерли. Я поднесла факел к веткам. Пламя лизнуло сухую солому, взметнулось вверх, и чучело занялось ярким, жарким огнём. Вокруг зашумели, закричали, захлопали в ладоши, закружились в хороводе. Я стояла чуть в стороне, смотрела на огонь и шептала слова:
– Гори, Зима, дотла, уноси лихо с собой!
Пусть пеплом ляжет всё худое на пашню добрую.
Солнце, грей сильней, земля, просыпайся!
Да будет весна щедрой, а год — богатым.
Слово моё крепко, огонь — верный свидетель.
И в этот миг я почувствовала чужой взгляд. Обернувшись увидела Игнатия. Он стоял на опушке, в тени деревьев, в своём тёмном плаще, и смотрел на меня так, будто пытался прочесть в моем лице ответ на вопрос, который ещё не решился задать. Наши глаза встретились на мгновение — и он, чуть склонив голову, развернулся и пошёл прочь, не спеша, ровно, будто ничего не случилось.
Но я знала: это не конец.
Очень скоро настал другой значимый день для хранительницы чертога. Весеннее равноденствие пришло тихо, почти незаметно. День сравнялся с ночью, и мир замер на тонкой грани. Я знала, что в эту пору граница между мирами становится тоньше, и потому ушла подальше от чужих глаз — на старую поляну у ручья, где когда-то Леший показал мне, как говорить с землёй. Я расстелила на влажную землю льняное полотно, положила на него хлеб, яйцо, немного мёда — дары весне. Встала босыми ногами на холодную, ещё не прогретую землю, закрыла глаза и начала шептать слова:
– Солнце, грей землю, день с ночью в ладу!
Зима ушла — весна пришла, несёт тепло и добро.
Земля, пробудись, дай богатый плод.
Слово моё крепко — да будет так!
Я услышала странные шаги, распахнула глаза и увидела Игнатия не в плаще инквизитора, а в простой одежде лесника.
— Что ты делаешь? — спросил он, и в его голосе чувствовалась усталость.
— Встречаю весну. Отдаю должное земле. Это не зло, Игнатий. Это просто способ сказать: я помню, откуда я родом.
Он нахмурился, сделал шаг вперёд:
— Ты играешь с огнём, Марена. Эти слова… их нельзя произносить просто так.
— А я и не произношу их просто так, — ответила я. Земля под ногами казалась живой, будто подсказывала: беги. И я побежала.
Не к “Лисьему чертогу”, а прочь, через кусты, по скользким кочкам, туда, где лес становился гуще, а тропы — незаметнее. Игнатий не кричал, не звал, но я слышала, как хрустят ветки у него за спиной. Я мчалась, не разбирая дороги, и вдруг земля ушла из-под ног.
Пруд был покрыт тонкой коркой льда, которую уже подточило солнце. Лёд треснул с резким, злым звуком, и я провалилась в ледяную воду. Холод ударил по телу, как молот, вышибая дыхание. Я попыталась схватиться за край, но лёд крошился под пальцами, а одежда тянула вниз. В тот момент, когда я готова была сдаться, сильные руки схватили меня за плечи и выдернули наружу. Игнатий, тяжело дыша, потащил меня на берег, положил на мох, сорвал с себя тёплый кафтан и набросил на меня.
— Не шевелись, — хрипло приказал он, хотя сам дрожал не меньше. — Сейчас главное — не дать холоду проникнуть глубже.
Он поднял меня на руки, будто я была легче ребёнка, и пошёл через лес. Вскоре впереди показался низкий бревенчатый дом — лесничий, давно заброшенный, но Игнатий, видимо, держал его в порядке: в печи тлели угли, на полках стояли сухие дрова, на крючке висела запасная одежда.
Он усадил меня у печи, быстро разжёг огонь, потом снял с меня мокрую одежду. Я не сопротивлялась. Мне было так холодно и страшно, что я не испытывала никаких чувств, кроме желания жить. Игнатий завернул меня в грубое, но сухое одеяло. Когда пламя разгорелось, он сел напротив, посмотрел на меня долго и тяжело.
— Зачем ты бежала? — спросил он тихо.
Я сжала одеяло, чувствуя, как дрожь понемногу уходит, уступая место стыду и усталости.
— Потому что знала: если ты услышишь эти слова, ты увидишь в них то, что тебе велено видеть. Ересь. Колдовство. Преступление.
— Я вижу женщину, которая чуть не утонула, — ответил он, и в его голосе была лишь усталость и боль.
Я опустила глаза.
— Спасибо, что спас.
— Не благодари, — буркнул он, вставая и подкидывая в печь ещё дров. — Пока ты жива, я должен разобраться, что с тобой делать.
Я горько усмехнулась.
— Вот и вся благодарность.
— Это не про благодарность, — сказал он, снова садясь и глядя на меня прямо. — Это про долг. Я не могу позволить, чтобы кто-то погиб из-за того, что я не успел понять.
Мы сидели у огня, слушая, как потрескивают дрова, и за окном медленно опускались сумерки. Где-то далеко закричала сова, и я вдруг подумала, что, возможно, даже у инквизитора есть сердце — просто оно спрятано так глубоко, что почти никто не может его разглядеть.