Страница 45 из 75
Глава 17
Амильена Эстре
К счастью, следующие несколько дней были выходными. Не нужно появляться ни в Академии, ни где бы то ни было еще, от Мэллоу, слава Тамее, тоже вызовов не поступало, поэтому можно было лежать в своей комнате, смотреть на знакомый с детства пейзаж за окном и стараться не думать о случившемся. Ни о том, что Берроуз бросил ей в лицо про Ведомство — хотя, конечно, не думать об этом не получалось, ни о его: «Так я и не отношения тебе предлагал».
Почему-то о втором «не думалось» гораздо больше, чем о первом. Хотя Амильена так и не ответила на его провокацию, и просто сказала привычным металлическим тоном: «Отвези меня домой», хотя он просто отвез, а она прекрасно понимала, что эта история еще не закончена, если не сказать больше, все равно «не думалось» именно о словах: «Так я и не отношения тебе предлагал».
Они постоянно звучали у нее в ушах, как напоминание о собственной глупости. О том, что, в общем-то, ее глупость может обернуться полным крахом для ее семьи, для нее самой, для всего, что было ей дорого и дорого до сих пор. Но несмотря на это, даже похандрить толком не получалось. То ли потому, что в своей жизни Амильена привыкла не хандрить, а действовать, то ли потому, что она прекрасно понимала: унынием делу не поможешь. Как и не склеишь в очередной раз разбитое сердце.
Да и надо ли?
Иногда ей начинало казаться, что оставить сердце разбитым гораздо выгоднее и проще, чем пытаться его склеить и начать заново. Делая вид, что ничего не произошло, что тебе не больно и никогда не бывает больно.
Просто в последнее время, даже несмотря на давящую на ее плечи тень Мэллоу за спиной она чувствовала себя невероятно, бесконечно счастливой. Как в далекой юности, все чувства обострились настолько, жизнь обрела такие яркие краски, какие, Амильене казалось, она уже никогда не увидит.
И вот, пожалуйста.
Как давно он догадался? Как давно играл с ней?
И, что самое смешное, она сама не играла.
Несмотря на приказы Мэллоу, несмотря на все его угрозы и давление. Это чувство проросло в ней вопреки всему, спонтанно, как в юности, но гораздо более глубоко, как бывает только когда повзрослеешь. Что теперь с этим делать, Амильена не знала. С другой стороны.. что можно сделать с чувством? Ничего. Особенно в одиночку.
Амильена повернулась на бок: если бы можно было закутаться в одеяло, как в детстве, скрываясь от всего. От потерь, от проблем, от сложностей.. Точнее, закутаться-то можно было, но вряд ли это поможет, как в детстве, и слезы тоже вряд ли помогут. Только подушку потом сушить придется.
Особняк отца располагался в тихом живописном районе, и из окна ее спальни открывался вид на городское озеро, вдоль которого с другой стороны раскинулся парк, закрывающий дома на противоположном берегу. В детстве она обожала сидеть на окне, часами могла смотреть, как чинно ходят под ручку женщины со своими мужчинами, и тогда Амильена представляла, что когда-то и она будет так ходить.
Счастье в детстве представляется гораздо более простым и уютным, особенно когда ты еще не понимаешь, что для счастья недостаточно просто ходить под ручку.
Она резко натянула одеяло на голову и отвернулась, оставив за спиной и виды из воспоминаний, и плывущие в настоящем по небу высокие пушистые облака, говорящие о том, что лето вот-вот закончится, и надо бы успеть им насладиться.
Прерывая мысли, раздался тихий стук в дверь, и горничная сообщила так же негромко:
— К вам посетитель.
— Я же говорила, что никого не принимаю.
— Говорили, и я вас не беспокоила, но он приходил несколько дней подряд, и сказал, что сегодня не уйдет, пока не поговорит с вами. И лучше бы вам к нему выйти. — Горничная слегка побледнела и быстро добавила: — Это он так сказал, я просто передаю его слова.
— Кто? — Амильена резко села на кровати, чувствуя, как сердце ударилось о ребра. С такой силой, что стало нечем дышать.
— Ваш начальник. Ректор Въерд.
Он так представился?
Амильена усмехнулась. Похоже, пришел тот самый час расплаты, о котором она думала. Гораздо меньше, чем о другом, но все-таки.. все-таки.
— Хорошо, я с ним встречусь. Проводи его в сиреневую гостиную, — попросила она, и горничная с облегчением выпорхнула за дверь.
Да уж, Берроуз умеет быть убедительным.
И, к сожалению, в отличие от горничной ей с облегчением вздохнуть не грозило. Оставалось только надеяться на то, что в нем хватит порядочности не лишать ее семью права на существование. Потому что отец совершенно точно ни в чем не виноват. Но кого это, на самом деле, интересует?
Амильена почувствовала приступ зарождающейся паники, крутящейся в груди смерчем, от которого в руки плеснула дрожь, а в сердце снова стянулся холод. Ей пришло опереться ладонями о туалетный столик.
— Ты справишься, — сказала она своему бледному отражению. — Ты справишься с этим, как справлялась со всем.
Сначала она хотела привести себя в порядок, одеться соответственно.. соответственно чему? Во-первых, на это нужно было время, а во-вторых, нет ничего страшного в том, чтобы оскорбить Берроуза своим бледным видом. Переживет.
Поэтому она всего лишь расчесала волосы и накинула поверх сорочки алый шелковый халат. Может, это и выглядело провокационно, но ей было плевать. Провоцировать его Амильена точно не собиралась, равно как и наряжаться для него и выглядеть сильной.
Поэтому она сейчас бросила на себя очередной взгляд в зеркало, напоминая себе об уверенности, и выскользнула за дверь.
Сиреневая гостиная была любимой гостиной мамы, и после ее смерти отец заботился о ней, как о драгоценности, как заботился в свое время о матери. Это была память, застывшая во времени, в ней почти ничего не менялось с тех пор, как мамы не стало. Разве что обои сменили, и теперь вместо виньеток, здесь был более современный узор, сиреневый фон, взрезанный полосами серебра.
Здесь редко принимали кого бы то ни было, но слуги следили за гостиной, как за самой обычной комнатой, потому что однажды отец зашел туда и увидел пыль на каминной полке, под маминым портретом. Он кричал так, как, кажется, никогда в жизни, и грозился уволить всех, естественно, что такой опыт никто повторять не хотел, и дворецкий лично проверял ее каждый день.
Амильена назначила встречу именно там, потому что мамина мягкая сила, ее незримое присутствие, всегда придавали ей сил, и именно в сиреневой гостиной мамино присутствие ощущалось особенно ярко.