Страница 46 из 75
Когда она вошла, Берроуз стоял с непроницаемым выражением лица перед портретом и рассматривал его. Маме тогда было примерно столько же, сколько ей сейчас, а еще они были очень похожи, поэтому Амильена совершенно не удивилась комментарию:
— Любите увековечивать себя в картинах?
— Это мама, — ответила она и спокойно прошла к дивану. — Она умерла.
Он обернулся, и его ноздри дрогнули. Как раз в тот момент, когда Амильена изящно опустилась между подушек и поправила разошедшиеся полы халата без малейшего жеманства.
— Я не хотел..
— Ой, да бросьте, — она махнула рукой. — Вы пришли сюда, чтобы меня уничтожить, не останавливайтесь на достигнутом. В конце концов, чем еще гордиться мужчине?
— Мы были на ты, — его лицо стало жестким. — Или я ошибаюсь?
— Были, — пожала плечами она. — Но мне проще общаться на вы с тем, кого вы из себя представляете.
— И кого я из себя представляю, позвольте узнать?
Позволить узнать не получилось, потому что открылась дверь: горничная принесла поднос с ранхом и джмергом. Ранх — для нее, Амильена терпеть не могла эту горечь, чем бы она ни была приправлена. А вот Берроуз предпочитал джмерг, за время их знакомства она успела это выучить. Это, и много чего еще.
Пока он буравил ее взглядом, а горничная расставляла все с подноса на столик, Амильена смотрела на мать. Со стороны казалось, что ее жизнь была безоблачной: брак с любимым мужчиной, любимая дочь. Но что там скрывалось за этим фасадом, уже никто не расскажет. Возможно, все действительно было именно так, отец ее безумно любил.
И красивая гостиная, выглядящая так, будто мама только что отсюда вышла — тому подтверждение. Обивка здесь была в сиреневых тонах, все подлокотники, дверные ручки или узоры — в серебро. Мама не любила позолоту. Длинные портьеры тоже были словно сотканы из серебра. Платье, в котором она была на портрете — светло-сиреневое, на контрасте с огненным цветом ее волос оттеняющее светлую кожу.
Горничная вышла, передышка закончилась.
— Итак? — Амильена посмотрела на него. — Я к вам вышла, надеюсь, это смягчит последствия.
Он поморщился:
— Как еще мне было заставить тебя выйти?
— Я бы вышла в академию через три дня. Или я уже уволена?
— Вы.. ты не уволена, — резко произнес он, — но у нас вряд ли получилось бы поговорить начистоту в академии.
Она пожала плечами и взяла чашку, куда горничная уже предусмотрительно налила ранх.
Берроуз приблизился и опустился рядом с ней на диван.
— Прекращай строить из себя жертву, Амильена. Тебе не идет.
— Вам никогда не говорили, что злить женщину с кипятком в руках не стоит? — Она приподняла брови. — Предположим, у меня сейчас случайно дрогнет рука. Да, у нас с вами отличное исцеление, но неприятные моменты вам все равно обеспечены.
— Это угроза?
— Не все же вам мне угрожать.
Он снова поморщился.
— Я вышел из себя. Тогда, на пикнике.
— Правда? Как по мне, вы были вполне в себе.
— Ты хоть что-то ко мне чувствовала?
Она чуть не выронила чашку, но отразилось это исключительно в том, что та звякнула о блюдце чересчур громко. Амильена вернула ее на столик во избежание, потому что слова про кипяток могли стать пророческими.
— Что? — переспросила она, и ей захотелось прочистить горло, потому что голос сел.
— Вот и я спрашиваю — что? — Он смотрел на нее в упор. — Или это все с самого начала и до конца было игрой для Ведомства?
Амильена плотно сжала губы. Внезапно мысль окатить его кипятком оказалась не такой уж и.. бесчеловечной, если можно так выразиться. Может, у него хотя бы так включится что-то похожее на сострадание?
— Это не было игрой, — ответила она, накидывая Cubrire Silencial. В доме, где обитает Лика, говорить откровенно о чем бы то ни было было опасно. — Но теперь это уже не имеет значения.
Почему-то находиться рядом с ним стало совершенно невыносимо, и она вскочила. Зачем только магию использовала? Проще было сказать — да, ты мне не нужен, уходи. Но сейчас в ней смешалось столько самых разных чувств, что справиться с ними просто не получалось. По крайней мере, в одиночку.
— Тогда какого драха ты меня остановила? — чуть ли не зарычал он, поднимаясь и возвышаясь над ней.
Она моргнула.
— Ты о чем?
— О сексе, Амильена!
Не брать кипяток. Не использовать магию. И бить его тоже не стоит, ты выше этого.
— Может, потому что ты мне не собирался предлагать отношения⁈ — выдохнула она, глядя ему в глаза. — Или потому, что мне стало страшно? Или мне просто нужно было время, чтобы подумать⁈ Идиот!
Она бросилась к двери, но выбежать за нее не успела: Берроуз догнал ее в какие-то три звериных прыжка. Догнал, и, развернув к стене, пришпилив к ней своим телом, впился поцелуем в ее губы.
И это был совершенно не такой поцелуй, как тогда, на пикнике. Тот оставлял ей право выбора или иллюзию свободы, этот — собственнический, властный, присваивающий, говорил о том, что пути назад нет. Но, несмотря на все, отступать Амильене и не хотелось. Почему-то это, взрослое чувство, и ощущалось иначе.
Валентайн, даже в относительно недалеком прошлом, был и оставался ее детской влюбленностью, ее мечтой, которую она сама когда-то разрушила, за которой она стремилась, как, возможно, многие из нас стремятся за прошлым, которое кажется нам роднее, уютнее, острее и ярче.
С Берроузом все было иначе. Ее к нему притяжение сформировалось из обстоятельств, из необходимости, но незаметно проросло настолько глубоко, что даже страшно представить. Несмотря на все их конфликты, и прошлые, и настоящие, Амильена давно не чувствовала себя настолько.. счастливой, как рядом с ним.
В сложившейся ситуации счастье было опасной роскошью, но если она себе его не позволит, возможно, будет жалеть об этом до конца своих дней. Поэтому сейчас она шевельнула пальцами, запечатывая дверной замок магией, а потом обвила его плечи руками, позволяя себе — сердцу и телу, откликаться на эту близость.
Его поцелуи больше напомнили ожоги или клейма, но ей это нравилось. Нравилось чувствовать его губы на шее, и пусть даже сейчас она представляла, что потом придется скрывать следы этой близости аксессуарами, сейчас Амильена отпустила себя на полную.