Страница 56 из 72
Если сложить воедино то, что говорил Шеин и рассказы о бесчинствах шляхты Ивана Зубова, то выходило, что смоленщине не один год раны зализывать. Да и не все еще кончено. Сапега — то войска уведет, а еще на юге казаки. Их там несколько тысяч. Каких-то, я надеялся, удастся использовать через влияние Заруцкого. Переговоры намечены на завтрашний день. Должны от них послы вновь прибыть. Или все воинство подойти. Все же я им предложил некоторый вариант сотрудничества. Откажись они, мы их перебьем. По крайней мере они так должны считать и верить в это.
Но, помимо этих казаков, есть еще откровенные разбойники, заполонившие смоленщину и, скорее всего, окрестные земли. Еще, уверен, несколько городов качается, они не лояльны никому, ни мне, ни кому бы то ни было.
Нужно рассылать гонцов во все концы, и этим я тоже занялся. Писари мои из обоза начали, пока еще было достаточно света, писать тексты, списки. Подписи я должен был ставить свои, как и печать, за которую использовал перстень с единорогом. От Шеина тоже потребовал участия, чтобы знал народ русский, что воевода смоленский подтверждает освобождение города.
Но была еще проблема — бежавшие поляки. Где они, сколько их? Конечно, в большей степени это проблема Сапеги. Но они могут и у нас на протяжении всей границы отсюда на север и юг разбойничать. Если смотреть южнее, там все больше казацкого влияния, поскольку все ближе к запорожью и там, я был уверен на все сто, будут встречаться отходящие от Смоленска отдельные банды. А на север, там конгломерат противостоящих Сапеге сил, и туда может потянуться католическая шляхта Великого княжества Литовского. И с ними мне на севере придется схлестнуться. Люто сойтись в бою не на жизнь, а на смерть, потому что они не столько враги новому великому гетману и все там прочее, что Сапега себе придумал, но еще и Руси, моей России.
Смеркалось.
От Сапеги примчался вестовой, сообщил, что на рассвете с первыми лучами солнца на нейтральной территории, к югу от города, канцлер предлагает встретиться и подписать бумаги. Их проект был прислан мне для прочтения заранее.
Дело хорошее. Мы пока не настолько доверяли друг другу и не были союзниками. Нас пока что объединяли общие цели.
Я пробежался взглядом. Писано было криво, косо. Все же письма читать сильно отличается от печатного, привычного мне текста, но за время пребывания в этом времени читал я сам многое. И сметы, и учетные книги, и переписку явную и тайную, и дневники, и чего только еще не доводилось. Много, очень много всего.
Бумаг было несколько.
Первая о взаимном признании и добрососедстве. В ней, если быть кратким, излагалось, что Великое Княжество Литовское в лице гетмана, канцлера и маршалка, сожалеет о том, что Сигизмунд начал войну с целью захвата Смоленска. И раз военная удача озвученному выше господину не сопутствовала, значит дело это не богоугодное и противное Речи Посполитой и ее целям. Канцлер обязывался увести войска за границу, признавал ее нерушимость и устойчивость. Никаких претензий к русской стороне не предъявлял и считал законным владение московитами Смоленском, Северской землей и всеми прочими землями, которые на момент начала похода Сигизмунда включены были в московское царство.
И конечно же Сапега признавал меня господарем и претендентом на царский престол московского царства, если конечно, по законам этого царства, избирательный орган выберет меня таковым. А я взамен признавал его гетманом, канцлером и временным наместником Великого Княжества Литовского и представителя его на сейм, как лица управляющего княжеством.
Толково в целом придумано. Мне важны первые строки, а ему вторая часть.
И получается так, что ни мне не выгоден разгром Сапеги и его сил, ни ему поражение мое, заговор и предательство.
Вторая бумага была торговым договором. Его проектом. Я в этом плохо чего понимал и рассчитывал свалить согласование основного документа на Григория и людей ему верных и им отобранных. По факту в переданной бумаге было написано примерно то, что мы и обсуждали. Без конкретики. А также указаны намерения о заключении зимой, до конца года основного договора.
Еще была бумага о взаимодействии с казаками — запорожцами. Очень условная, что всех на территории московского царства надлежит выдворить, если они воюют против Игоря Васильевича и московского престола. Очень обтекаемая грамота, но толковая.
А еще, что важно, Сапега в отдельном письме писал о том, что отказывается хоть как-то поддерживать Лжедмитрия третьего, Псковского вора. Канцлер признавал его самозванцем и требовал от всех людей литовских отказаться от служения ему.
Еще были бумаги, требующие возвращения всех шляхтичей на Родину, поскольку там решаются важные дела, и негоже им воевать за других, когда за себя потребно.
Как-то так.
Прочитать все это мне пришлось. Причем через строку ни в коем разе делать нельзя было. Поэтому и костер мне был в помощь и свечи, которые притащили по моему требованию писари. Знакомые два человека приставлены были ко мне на время работы документации. Еще из Воронежа, отец и сын. Савелий и Петр. Они верой и правдой заслужили прощение, работали не покладая рук все то время, пока были при войске.
На рассвете я их планировал взять с собой, поскольку должны быть при делегации официальные писари.
— Темно уже, господарь. — Прогудел Пантелей. — Завтра с рассветом может буквы выглядывать? А то… Мушки в глазах.
На удивление он был прав. От всех этих текстов голова шла уже кругом. Я вздохнул, отложил бумаги. Мда, стоит перед сном принять хоть какие-то водные процедуры. Для этого взял Богдана и пятерых из сотни Якова, и двинулись мы к Днепру. Там в лагере, занятом людьми Трубецкого, были организованы еще запорожцами мостки для стирки, мытья, набора воды.
Пока ехал сквозь лагерь, смотрел по сторонам, слушал.
И то, что слышали уши, радовало мое сердце.
Люди воодушевлены. Говорили, радовались победам. Тяготы походной жизни не казались им такими уж страшными. Доносились хвалебные речи полковникам и господарю. Тянулись протяжные, грустные песни, напоминающие о тяжелом сражении и потерях. Но слышалась в них и надежда на будущее. Само собой в воинской среде складывалось новое искусство, зарождалось оно. Ведь песня, она всегда отражает происходящее на земле. В русской культуре так и есть, прославление героев через пение, грусть и печаль утрат, радость побед, слава тем, кто добыл ее.
Слышал я все это и думал, что надо бы записывать такое, чтобы уже сейчас сохранять для потомков.