Страница 26 из 72
— Ты только что мне сказал самое важное. На земле миллионы людей, тысячи государств. Но, только те кто молится твоему господу, достойны жить. А остальные, получается, нет… Господь учил… — Черт, я не силен в этой теологии, но чисто по логике, то что он мне здесь сейчас втирает, этакая извращенная версия фашизма, прикрытая богоизбранностью. Это же… — Ладно. Я поймал тебя на попытке убийства, рыцарь иезуит. Что ты можешь сказать в свое оправдание?
— Оправдание? — Его лицо исказила удивленная гримаса. — Ты не понимаешь, варвар. Я не собираюсь оправдываться ни перед кем за то, что хотел сделать. Более того, я буду молиться, пока жив, чтобы другие достигли успеха в том, чего не достигли я и мой верный слуга.
— За попытку убить двоих во мраке ночи, как подлые убийцы?
Он рассмеялся мне в лицо.
— Если люди противны господу, то их смерть пойдет ему во благо.
М-да… Вот это ты конечно фанатик с промытыми мозгами. Чем больше я говорил с ним, тем больше понимал корни всей этой европейской спеси. Идея богоизбранности пропитала их. Фраза, которую я как-то услышал еще в прошлой жизни от молодежи, «Вы не понимаете, это другое» расцветала все более яркими красками. А также более мудрая и древняя — «Что дозволено Юпитеру, не дозволено быку».
Получается эти господа рыцари имеют право брать все, что им нужно, убивать, карать, резать, творить самые ужасные вещи. А оправдание и покаяние? Только имя господа в молитве после содеянного.
М-да, тяжелая философия. Когда одним можно, а другим, по непонятным причинам повторять и делать то же самое или указывать на содеянное, нет.
Ладно. Видимо разговор наш не пойдет. Письмо Папе напишу и отправлю с кем-то из шляхты.
— Покаяться не хочешь? — Задал я прямой вопрос.
Он уставился на меня как на умалишенного. Покачал головой, отвел взгляд с презрением.
— Не хотелось бы, но видимо придется. — Повернулся к одному из бойцов. — Придется ехать к Дорогостайскому. Приведите его, чтобы засвидетельствовал все это.
Боец закивал и умчался.
— Мы не убийцы, хоть и варвары, как ты это говоришь. — Усмехнулся я, пытаясь поймать его взгляд. — Ты посол, был им, как и твой слуга. Но то что вы с ним сделали, снимает с вас неприкосновенность. Думаю, ты понимаешь.
— Твои люди пришли ко мне в дом. — Он поднял взгляд, уставился на меня. — Вытащили нас двоих, привели сюда. Били, истязали, ранили. Хотели узнать, когда придут пушки под Смоленск. Хотели прознать сколько денег в казне под Смоленском осталось. Кто я в ордене, какой имею приказ от Папы. Пытались склонить меня к сотрудничеству, переманить на свою сторону.
Пока говорил, лицо его все сильнее и сильнее становилось самодовольным.
— Хороший ход.
— Можешь убить меня, запытать здесь и сейчас. Но что-то еще, кроме этих слов, для шляхты я не скажу. Вы варвары. Вы пришли, схватили нас, выволокли, избили, пытали. Кому поверит маршалок? Тебе или мне? — Он показал мне зубы.
— Думаю… Он поверит своему королю.
Я махнул рукой, и Пантелей ввел в комнату утомленного, согнувшегося под тяжестью бессонных ночей, быстрой езды и всего того бремени, что пало на него, короля. Выглядел он совершенно подавлено. Злобный взгляд упал на меня, а потом резко перешел на рыцаря.
Король проговорил что-то на польском. Покачал головой, уставился на меня.
— Ты… — Начал говорить на французском. — Ты мой враг, я проклинаю тебя каждую минуту и каждый час… И мне очень сложно это говорить. Но… Дьявол. Ты был прав. Вместо того, чтобы спасти меня, вызволить… Я же все понял. Ты хотел, чтобы я услышал это. Ты… Ты настоящий дьявол. Как ты видишь это? Где твои колдовские книги? Ты…
Он обреченно повесил голову. Прошептал что-то на польском, а потом сделал шаг в сторону, тихо сел на лавку в угол, согнулся. Руки его обхватили голову. Через мгновение он стал издавать ворчащие, монотонные звуки. Шептал что-то себе под нос. Молился.
Я перевел взгляд на иезуита. Тот был бледен как смерть. Даже света нескольких свечей, колеблющегося и тусклого, хватило чтобы увидеть это. Зубы его скрипели, ходили ходуном. Лицо дергалось как у безумного.
— Все что ты делаешь, иезуит. Как вы там говорите. К вящей славе господней, так?
— Ты… Ты… — Я слышал скрип его зубов. Рыцарь дрожал всем телом. Его мышцы напрягались. Ноги толкнулись, он попытался рвануться вперед. Уверен, дай ему такую возможность, и он влетел бы в меня, попытался свалить, вгрызться в горло как голодный пес. Разорвать, убить, устранить.
Но за спиной и рядом стояли мои люди. Его тут же повалили на пол, пнули пару раз для верности, от чего он издал устрашающий звериный рык. Заревел, застонал, забился в истерике.
Из глаз его потекли слезы и он ослабел, заскулил, затрясся.
Ведь я показывал ему все ярче и ярче на то, что он никакой не сверхчеловек. И господь, вряд ли помогает ему. А такое просто ломало всю картину мира этих людей. Вбивало в полнейшее чувство неуверенности, из которого и шли гнев, ярость и приступы безумия.
— Ты хотел убить меня и короля Сигизмунда. Так отвечай за свои поступки, славный рыцарь. — В пару шагов я навис над ним. — Или ты лжец, трус, и полное ничтожество? А, Иоганн Грубер? Может быть господь не на твоей стороне. И может быть Папа твой… — Я присел так, чтобы видеть его голову, чуть приподнял, взглянул на зареванные глаза и хлюпающий от бессилия нос. — И твой Папа никакой не наместник бога на земле. Может быть вы, отколовшись шесть сотен лет назад от истинной веры, сами впали в ересь? И в глупости своей или по дьявольскому наставлению решили, что выше всех.
Поднялся, добавил:
— Поднимите эту падаль.
Осмотрел своих бойцов, вздохнул, проговорил:
— Собратья. Я… Я может человек и не набожный. И говорю порой… Говорю вещи непонятные. Но… Но для меня важнее всего наша земля. Наши люди на ней живущие. — Помолчал мгновение. Перекрестился. Так нужно было. Казалось, именно этого люди мои ждали. — Наша вера. А остальное все, лишь слова. Лишь слова, собратья, чтобы очистить землю нашу от всего этого… — Мотнул головой в сторону сопящего на лавке рыцаря.
Они все смотрели на меня, кивали. Казалось, каждый понимал важность момента и важность сказанного. Все они видели и слышали, как рыцарь извивался, хитрил и выдавал одно за другое. Фраза «подмена понятий» еще не вошла в обиход в это время. Но все служилые, что были со мной, вся сотня Якова и, я надеялся, со временем все воинство мое, душой и разумом своим осознает сам смысл моих действий. И сама логика, сказанная рыцарем, противна им.