Страница 27 из 89
Молчат. И вот это уже не удивительно. Тех, за кого могли заплатить четыре кило серебра, здесь нет и в принципе быть не может.
— У вашей родни нет серебра и у вас тоже, — посочувствовал я. — Это плохо. Вы любите свободу, — я одобрительно кивнул. — Это хорошо. Для воинов. Но вы больше не воины. Вы холопы, которые считают себя воинами. И это плохо для нас всех. Почему? Потому что вы не станете ждать пять лет. Вы попробуете бежать раньше. Хотите знать, что будет потом?
Вышедшая четверка молчала. Но им было интересно. Всем было интересно.
— Потом вас поймают, — сообщил я. — И тогда мне придется беглецов наказать. Я ведь не хочу, чтобы другие глупцы тоже попытались сбежать. И потому все увидят, что мы делаем с беглыми рабами. И после этого даже самые храбрые и свободолюбивые перестанут думать о побеге. Но не хочу тратить время на поиски и наказание. И позабочусь об этом прямо сейчас. Стюрмир, покажи им свой нож.
Дан вразвалочку подошел к четверке, ухмыльнулся неприятно и продемонстрировал вынутый из чехла нож.
— Этим ножом вам сейчас перережут сухожилия на правой ноге, — пояснил я. — Вы сможете ходить и работать, пусть и не так хорошо, как раньше, но бегать уже нет.
Эсты переглянулись. Потом один из них, вероятно, старший, а может просто знавший словенский, рискнул и напомнил:
— Княже, ты обещал не наказывать!
— Так это и не наказание, — возразил я. — Это необходимость. Допустим, кто-то из вас сбежит, когда наступят холода. И замерзнет. Я не хочу терять работника.
Если кто-то подумал, что я поступаю нечестно, то он прав. В оправдание могу сказать, что это действительно необходимость. И резать никого не будут. Во всяком случае сейчас.
Но они-то об этом не знают.
— Мы не сбежим, — угрюмо сказал пленный. — Мы готовы поклясться.
— Что ж, это можно, — согласился я. — Вы четверо родня, я угадал?
— Да, господин.
Вид Стюрмира и его ножа неплохо побуждает быть вежливым.
— Вы готовы поклясться, что не побежите и будете работать, где вам велено?
— Да, господин.
Четверка снова переглянулась.
— Хорошо. Стюрмир, спрячь пока нож. Вы поклянетесь. Но этого недостаточно. Все знают: со своими богами всегда можно договориться, если клятва дана чужаку. Поэтому я сделаю еще кое-что.
И снова умолк. Пусть поразмыслят, подключат воображение. Для таких, как эти, есть вещи пострашнее боли. Например, ожидание.
— Вас разделят, — сообщил я. — И даже не станут слишком внимательно следить. И… — Еще одна пауза: — Если кто-то из вас попытается сбежать, у него даже может получиться. И тогда умрут не четверо, а только трое. И умирать они будут до-олго. И похоронены будут не по обычаю: их тела выбросят в болото, чтобы их безумные души были навечно привязаны к этому миру. Возможно они даже решат отомстить тому, четвертому. Но это меня не печалит. Печалит то, что такое наказание обойдется мне дорого. Восемьдесят марок серебром — вот то, что я потеряю. Но прямо сейчас, перед лицом богов, я даю слово, что так будет. А мое слово дороже серебра. Я говорю: вы четверо теперь — как один. Если кто-то из вас будет плохо работать, отвечать тоже всем четверым. И, — Я перевел взгляд со свободолюбивой четверки на остальных: — Это касается всех. За беглого ответит его родня, а если нет родни, то дружки или просто соседи. Сбежал один — накажу троих. В том мое слово!
Я сделал знак рукой, чтобы четверка вернулась к остальным.
Вот теперь кнут и пряник распределены пропорционально.
— Скоро мой брат уходит из Плескова, — сообщил я. — Если кому-то не понравились мои условия, мой брат заберет их с собой, чтобы продать ромеям.
Вранье, конечно. Медвежонок пойдет к Селунду. Но откуда им знать? А теперь немного правды. Правильно мотивирующей.
— Я получу свое серебро, а вы будете жить там, где зима намного теплее, чем здесь. И не обязательно вас охолостят. Гребцам на галерах обычно хозяйство не трогают. Им даже вино иногда дают. Перед боем. Чтобы гребли веселей и не боялись, что цепи утянут их на дно, если галеру потопят.
Подождал, пока отец Бернар переведет мои слова для тех, кто не понял. Дал еще пару минут на размышление, и только потом предложил:
— Кто хочет плыть на юг, выходите!
Никто не вышел.