Страница 59 из 72
Они умели насмерть драться в кровавой траншейной свалке, орудуя банниками как дубинами, но в седлах тряслись неуклюже, мешками оседая на спины реквизированных тягловых кляч. Рослые были, готовые умереть за своего пашу, но разве этого достаточно?
Разительный контраст заставлял Мехмета задыхаться от жгучего, кислого чувства собственной неполноценности. Его гордость кровоточила.
Когда эта сюрреалистичная кавалькада — блистательный, сверкающий металлом эскорт финансиста и мрачный, пропахший серой командующий со своей оборванной свитой — двинулась прочь от передовой, в штабе артиллерии повисла тяжелая, ядовитая тишина.
Она была страшнее грохота разрывов. Офицеры, чьи лица превратились в маски из грязи и чужой крови, провожали их остекленевшими, потрясенными взглядами. Сквозь рваную пелену удушливого дыма, сквозь летящие комья земли от русских ядер, это отбытие в сторону безлюдной степи выглядело слишком поспешным.
Слишком похожим на предательство казался скорый отъезд, да еще и в сопровождении не своих людей, а пришлых и богатых. Молодой офицер штаба, сжимая в руках окровавленный запал, смотрел вслед Мехмету широко распахнутыми глазами, в которых слепая вера в командира прямо сейчас разбивалась вдребезги.
В немом оцепенении штабных читалось одно леденящее душу слово: бегство. Крысы первыми бегут с тонущего корабля.
Арташес Дадян, поравнявшись с Мехметом, непринужденно покачивался в скрипящем кожей седле. Пока за их спинами разверзался ад, и небо окрашивалось в цвет свежей артериальной крови, молодой армянин плел невидимую, липкую паутину изысканных светских фраз.
Он оказался дьявольски проницательным психологом, каким и должен быть коммерциант. Мгновенно нащупал оголенный нерв этого угрюмого гения войны. Мехмет мог хладнокровно рассчитать рикошет ядра, мог направить огонь в самое сердце вражеского строя, не моргнув глазом под шквалом свинца. Но он был совершенно, трагически беззащитен перед словами.
Когда Дадян бархатным баритоном заговорил о султанских приемах, о тонкостях этикета, о будущих союзах великих домов, Мехмет растерялся, как ребенок. Он физически ненавидел себя за эту слабость, но продолжал слушать, убаюканный гипнотическим ритмом чужой, недосягаемой для него жизни. Арташес говорил мягко, и паша, сам того не осознавая, всё глубже увязал в этом трансе, все дальше уводя своего коня от погибающего центра, откуда уже доносились истошные крики резни.
А в это самое время, пока Мехмет растворялся в степном мареве, в бескрайнем чреве османского лагеря начала зарождаться паника. Лагерь представлял собой пульсирующий организм из тысяч изодранных шатров, зловонных костров, стонущих раненых и напуганных новобранцев. Страх здесь всегда висел в воздухе, смешиваясь с запахом конского навоза и немытых тел, но сейчас он обрел форму. Сначала это был тихий шепот, похожий на змеиное шипение в сухой траве.
— Мехмет-паша сбежал… Бросил артиллерию и ушел в степь. Говорят, московиты уже ждут его там с сундуками серебра, — бросил в толпу у водопоя неприметный человек с грязной повязкой на лице.
Таких оборванцев, не носивших ни волчьих хвостов, ни янычарских знаков отличия, в пестром, многонациональном османском войске были тысячи. Никто не спросил, из какого он алга.
— Русские прорвали первую линию! — тут же, словно по невидимому сигналу, подхватил другой голос из темноты у оружейных повозок. Голос надрывный, сорванный от отчаяния. — Они уже на валах второй линии! Режут наших, как овец! Вы слышите⁈ Вы слышите эту тишину⁈ Наши пушки молчат! А вот это? Это бьют русские батареи по нашему лагерю!
Упоминание замолчавших пушек стало детонатором. Солдаты, гревшие руки у костров, замерли. Кто-то выронил глиняную миску с похлебкой. Паника, словно черная гангрена, стремительно поползла по траншеям и палаткам.
— Мой полковник, клянусь Аллахом, сам видел депешу! — в исступлении кричал сутулый солдат с безумными глазами, хватая проходящих за рукава. — Гяуры взяли Хаджибей! Мы отрезаны! Но и это не всё… С запада, из-за холмов, на нас идет огромная армия! Христиане: саксонцы в железных касках, поляки с крыльями на спинах, молдаване… Тьма людей, десятки тысяч! А степняки, пришедшие на службу русскому царю? Их орды… Они берут нас в клещи, чтобы ни один не ушел живым!
Если бы Великий визирь, запертый в своем расшитом шелком шатре под охраной лучших воинов, знал правду, он бы захлебнулся от ужаса. Сейчас, когда рушился фронт, когда офицеры метались в поисках резервов, контрразведке было не до поиска шпионов. А их были десятки. Русские диверсанты, агенты Империи, люди славянской крови, годами жившие на Востоке и в совершенстве владеющие тюркскими наречиями, прямо сейчас, как призраки, растворились в стане врага.
Они не просто сеяли слухи. Они, со знанием человеческих слабостей, вскрывали гнойники застарелых страхов. Брали крупицы реальных донесений, просочившихся из ставки визиря сквозь продажных писарей, и превращали их в оружие массового поражения, ломая дух стотысячной армии изнутри.
Наблюдая, как обезумевшие от ужаса новобранцы начинают бросать мушкеты и срывать с себя знаки отличия, эти неприметные тени в бесформенных халатах холодно переглядывались. Посев паники был лишь увертюрой. В наступающем хаосе, когда система управления начала биться в конвульсиях, их взгляды уже устремлялись дальше — к пороховым погребам, туго набитым бочонкам с селитрой, и к ставкам высших командиров, где вот-вот должна была пролиться большая кровь.