Падение Левиафана

Глава 18

Перекоп.

7 августа 1726 года.

Арташес Дадян начинал нервничать. Он вел беседы, но чем дальше двигалась кавалькада, тем более заинтересовано смотрели на них бойцы турецкой армии. Ему казалось, что все обо всем уже знают. Ресурс мужества у него был конечным.

И тут, он даже не понимал, как произошло, но сорвался внезапно, с силой давай хлестать коня по бокам. Никаких условных знаков, никакого согласованного тайминга. Нервы аристократа, натянутые до предела, лопнули со звоном, отдавшимся где-то в висках.

Он ударил еще и шпорами в бока своего великолепного анатолийского жеребца, выжимая из животного всю первобытную ярость и силу. Конь рванул на север, в сторону спасительной степи, туда, где за горизонтом ждали русские разъезды. В плане этого не было — точку невозврата должен был определить старший группы, но страх оказался сильнее инструкций.

Тот самый мрачный телохранитель, чьего настоящего имени не помнил уже ни он сам, ни секретные архивы в Петербурге, лишь проводил беглеца тяжелым, немигающим взглядом. Для всех он был просто Корсунь — безликий инструмент Империи, тень, призванная дирижировать этой операцией.

Он лично готовил этого «золотого мальчика» к миссии, но даже Корсунь, матерый агент, не знал всей глубины геополитической игры. Он не ведал, что прямо сейчас, пока здесь на брустверах льется кровь, в глубоком тылу невидимые посланники Неплюева уже ударили по рукам с патриархами клана Дадянов.

Финансовая империя армянского рода, предчувствуя крах Османов, или собственную опалу. А скорее всего, скоро султану понадобится много денег и придется платить… Так что семья спешно выводила свои колоссальные активы в Россию, изящно продавая стамбульские дворцы через цепочки подставных лиц. Пути отхода для капитала были уже выстроены. Арташес был лишь ценной пешкой, чья внезапная паника сейчас могла порушить идеальную шахматную партию.

Но Корсунь не знал паники. Глядя, как элитный скакун разрезает степной ветер, унося Дадяна прочь, командир диверсантов едва заметно, на долю дюйма, склонил голову. Этого хватило.

Хлесткий, сухой звук, похожий на треск рвущегося плотного шелка, потонул в далеком гуле канонады. Короткие, тяжелые арбалетные болты нашли свои цели с пугающей хирургической точностью. Кто-то из пушкарей Мехмета беззвучно вывалился из седла в дорожную пыль, другие так и остались висеть на луках, страшно запрокинув головы и запутавшись в стременах. Эскорт главного артиллериста перестал существовать за три секунды, не успев даже положить ладони на рукояти ятаганов.

Сам Мехмет-паша не успел даже повернуть шею. Корсунь, слившись в единое целое со своим конем, совершил резкий, отработанный годами вольт. В его руке блеснула не сталь, а тугая сыромятная кожа. Увесистый кистень, на конце которого вместо смертоносного шипованного шара был плотный мешок с мокрым песком, с глухим хрустом обрушился на висок турка.

Удар был безжалостным, сильнейшим, такой, что и убить мог бы — он вышиб из паши дух, погрузив гения траекторий в спасительную, вязкую темноту небытия. Жизнь самого ценного «языка» в этой войне была сохранена.

Бесчувственное тело командующего мгновенно подхватили на лету. Мехмета, словно тяжелый куль с зерном, перебросили поперек седла самой выносливой лошади, намертво приторочив ремнями. Фаза захвата завершилась. Настало время скорости.

Диверсанты сорвались с места, уходя в открытую, продуваемую ветрами степь. Здесь, на правом фланге, османская оборона представляла собой свидетельство катастрофической гордыни: редкие рогатки да наспех вырытые волчьи ямы, замаскированные сухой травой, чтобы ломать ноги наступающим коням.

Полноценных редутов просто не существовало. Великий визирь и чванливые командиры сипахов считали возведение окопов против конницы личным оскорблением. В их воспаленном от собственной значимости сознании турецкая кавалерия — особенно после заката эпохи польских крылатых гусар — оставалась абсолютным, непобедимым властелином пустошей. Они искренне верили, что русские не бросают всадников в атаку лишь из животного страха быть изрубленными в капусту. Эта непростительная спесь сегодня стоила им всей артиллерии.

А далеко впереди, глотая горькую пыль оперативного простора, Арташес Дадян гнал своего загнанного в мыло жеребца к спасению. Он уже различал в мареве севера темную, пульсирующую полосу. Это выходила на позиции русская иррегулярная кавалерия, сливаясь со степными казачьими сотнями в единый стальной океан.

Не менее сорока тысяч сабель. Этот живой вал только начинал свое движение, перетекая из шага в рысь. Напряжение висело в воздухе такой плотности, что его можно было резать клинком. Никто — даже сами командиры сотен, вглядывающиеся в пылевые бури на горизонте — до сих пор не знал наверняка: станет ли этот маневр лишь изощренной кровавой иллюзией для отвлечения резервов, или прямо сейчас перерастет в сокрушительную лавину, которая снесет турецкий лагерь с лица земли.

Арташес Дадян, блестящий финансист и прирожденный ростовщик, умел читать язык цифр, графиков и долговых обязательств. Он мог хладнокровно разорить торговый дом или договориться о процентах с султанским казначеем, не моргнув глазом. Но там, где заканчивалась власть векселей и начиналась власть стали и пороха, его утонченная натура дала сбой.

Ему просто не хватило первобытного мужского духа, той мрачной армейской решимости, которая заставляет человека шагать под пули. Его панический, никем не санкционированный рывок к свободе, когда он проскочил мимо передовых турецких пикетов, выставленных для наблюдения за степью, посеял хаос.

Рота турецких пехотинцев, скучавшая на импровизированном блокпосту, пришла в движение. Завидя летящего на всех парах всадника, а за ним, с небольшим отставанием, — монолитную группу прекрасно вооруженных людей, спешащих на выход, солдаты начали судорожно забивать порох в стволы мушкетов. Многие в горячке решили, что это элитная полусотня янычар преследует какого-то высокопоставленного дезертира.

Однако, когда отряд Корсуня, согласно тщательно выверенным разведданным, втянулся в узкий проход между холмами, прогремели выстрелы. Огонь был вялым, спорадическим — стреляли лишь те несколько турков, у кого внезапно прояснилось зрение. Сквозь пыль они разглядели не погоню, а безвольно висящее поперек седла тело в богатых одеждах османского паши. Тело, которое у них на глазах нагло воровали и увозили в сторону русских позиций.