Страница 58 из 72
Они выбрали путь, давно проложенный европейскими монархиями, но непривычный для Востока: финансовые кланы начали в прямом смысле покупать полки. Они формировали, вооружали и содержали целые воинские подразделения, снимая это тяжелое бремя с истощенной казны султана.
Великий падишах, разумеется, принял эту золотую помощь с благосклонностью. И теперь, глядя на этого аристократа-финансиста, облаченного в мундир командира, полного, невысокого, без следов тренированности, Мехмет почувствовал, как детали мозаики встают на свои места. Это осознание подавило его гнев и внушило почти мистический трепет перед силой чужих денег. Денег, которых у него никогда и не было в достатке.
— Хорошо. Очень быстро, излагайте, что вы хотели, — резко бросил Мехмет, выныривая из липкого оцепенения. — Я уважаю ваш род. И рассчитываю, что в будущем мы сможем сотрудничать и поддерживать друг друга.
— О! На этот счет никаких сомнений. Мы многих пашей содерж… поддерживаем, — согласился Арташес.
Грохот канонады снаружи служил безжалостным метрономом, отсчитывающим секунды чужих жизней. Вести светские беседы сейчас было сродни самоубийству. Мехмет-паша лихорадочно продолжил сборы. Адъютант, бледный от страха, дрожащими пальцами затягивал на поясе командующего кушак, подвешивая простой, побывавший в десятках сеч ятаган.
И снова острый укол унижения полоснул Мехмета. Его тусклое, рабочее лезвие выглядело жалким куском металла рядом с сияющим ювелирным чудом на бедре гостя — человека, уступавшего ему в военном чине, но недосягаемого в социальной иерархии.
— Мой командир, Девлет-паша, требует, просит, вашего личного присутствия, — голос Арташеса звучал ровно, контрастируя с дрожащей под ногами землей. — Необходимо наладить работу пушкарей на нашем участке. Если вы сделаете это, то в будущем… даже после того, как рассеется дым этой войны, мы гарантируем вам всестороннюю поддержку.
Обещание повисло в воздухе, искушая и отравляя разум. Будущее, связи, покровительство высших сфер — всё то, о чем Мехмет маниакально грезил ночами. Но цена этого шага ломала его стратегический план. Участок Девлет-паши находился на дальнем фланге, у самой кромки выжженной степи. Абсолютно в противоположной стороне от той кровавой мясорубки в центре, где русские прямо сейчас, в эти секунды, сминали передовую линию и захватывали турецкие пушки.
Мехмет опустил глаза. Пальцы его правой руки начали ритмично сжиматься и разжиматься — физиологический сбой, выдающий внутреннюю агонию. Математик и тактик внутри него кричал, что нужно спасать прорванный центр, но уязвленное эго требовало ухватиться за протянутую руку богатых покровителей. Да и все же готово к засаде на русских. Вот те скоро прорвутся, вновь получат урон, откатятся. Как и раньше уже было, но в большем масштабе.
— Я отдам несколько распоряжений, а затем отправлюсь на ваш участок и наведу порядок, — процедил сквозь зубы главный артиллерист. — Но к чему эта паника? Разве со стороны степи нам может что-то угрожать?
— Разведка не оставляет сомнений, — холодный тон Дадяна остался неизменным. — Одновременно со штурмом в центре, русские нанесут фланговый удар. Именно в степи они сконцентрировали свою кавалерию. Вместе с союзными им кочевниками это не менее сорока тысяч всадников.
Сорок тысяч. Мехмет почувствовал, как по спине пополз холодный пот. Да, без артиллерии там не разобраться, если только не встречным боем с непрогнозируемым итогом.
Рядом с Арташесом, словно отлитая из темной бронзы статуя, замер телохранитель, выступая вперед даже двух янычар. Он разительно отличался от своего утонченного хозяина: широкая кость, звериная грация в каждом скупом движении и тяжелый, немигающий взгляд хищника, готового в долю секунды перегрызть горло любому, кто сделает неверный жест.
Боец едва заметно, одними уголками губ, усмехнулся. Он прекрасно понимал турецкую речь. Он мог бы заговорить и сам, но густой славянский акцент всегда выдавал его с головой. Впрочем, здесь, в кипящем котле османской армии, где сражались тысячи перебежчиков и наемников славянских кровей, это уже никого не удивляло.
Откинув тяжелый полог шатра, Мехмет-паша шагнул наружу, под серое, затянутое густым пороховым дымом небо. Его штабной шатер, сиротливо жавшийся к земляному брустверу, был самым крошечным и убогим среди жилищ всех турецких военачальников.
Очередная волна горького осознания собственной чужеродности накрыла его с головой. Гениальный артиллерист, повелитель огня и металла, он был совершенно безоружен перед ядовитыми дворцовыми интригами. Вся его ярость уходила на войну, не оставляя сил бороться с разъедающим чувством, что для этих людей в шелках и бархате он всегда будет лишь полезным, но грязным лагерным инструментом.
Даже лошади в отряде армянского посланника дышали оскорбительным, кричащим превосходством. Это были отборные анатолийские жеребцы, чья мышиная и вороная шерсть лоснилась от сытости, а под кожей перекатывались тугие узлы мышц.
Расшитые золотой нитью чепраки, серебряная чеканка на оголовьях, звон дорогих удил — всё это физически резало глаз Мехмета. В его измученном бесконечной бойней сознании человек, сколотивший такое состояние на бухгалтерских книгах и долговых расписках, а не в пороховом дыму, априори не мог быть честным. Но здесь, на краю погибающего фронта, золото диктовало свои законы, отменяя армейскую субординацию.
Охрана полковника Дадяна подавляла волю. Полсотни элитных всадников замерли в седлах, словно отлитые из темной стали изваяния. Помимо длинных кавалерийских копий с гранеными наконечниками и изогнутых, хищных сабель, у каждого на луке седла покоилась пара тяжелых кремневых пистолетов.
Длинноствольные, с рукоятями черного дерева, они представляли собой непозволительную, немыслимую роскошь для истощенной, голодающей османской армии. По всем негласным правилам Империи, командующему калибра Мехмет-паши полагалась личная гвардия в две, а то и три сотни отборных клинков. Возвысься он в мирное время, в тиши дворцовых интриг, он бы нашел богатого покровителя, одел бы свою сотню в шелк и дамасскую сталь. Но война вышвырнула его наверх слишком быстро.
Всё, чем располагал сейчас гениальный артиллерист — десяток угрюмых, перепачканных сажей пушкарей, которых он сам наспех выдернул из расчетов. У них были обожженные пальцы, лица, посекшиеся от пороховых ожогов, и глухота от постоянных залпов.