Страница 33 из 77
Дед Тимоха всё ещё стоял на коленях. Но теперь он не смотрел в землю. Его взгляд был прикован к крыльцу…
В это время кривоногий наклонился над Ганной, рванул её за косу, заставляя поднять лицо. Тощий стоял рядом, поигрывая ремнём.
И тут Тимоха потянулся за телогрейкой. Что-то найдя под ней, он начал подниматься… а потом вскинул ружьё и выстрелил.
Кривоногого немца отбросило назад, он рухнул на спину, а его грудь превратилась в месиво из кровавых ошмётков.
Унтер мгновенно вскинул пистолет и выстрелил в старика. Пуля вошла Тимохе прямо в грудь.
— Огонь! — Взял на мушку унтера, задержал дыхание и выстрелил в цель между досками!
Отдача была такая, что аж в глазах потемнело. Но я попал!
Пуля вошла фрицу точно под лопатку. Унтер выгнулся дугой, роняя пистолет. Через мгновение он начал заваливаться лицом в землю. Упал.
Деда заметно пошатнуло и, ничего не понимая, он опустил голову, разглядывая рану. Спустя секунду, будто бы осознав, что произошло, он начал сползать по доскам, роняя ружьё.
А Ганна так закричала… что у меня внутри всё свело!
— Дя-я-ядь!
Я только было опустил берданку, чтобы перезарядить, когда рядом щёлкнул затвор Гены. Я краем глаза уловил движение его руки, услышал этот короткий металлический звук, и сердце ухнуло куда-то вниз, в пятки. Гена промазал. Всё это я осознал за доли секунды.
Пуля ударила не в пулемётчика, а куда-то в двигатель мотоцикла. И высекла сноп ярких искр.
«С…»
И тут же послышался хлопок, причём, думаю, был даже не хлопок, а полноценный бабах! Картер лопнул, и начало выплёскиваться чёрное моторное масло. Удачей было то, что оно хреначило прямо на раскалённый выпускной коллектор.
К небу ударил столб дыма. Завоняло так, будто жгли резину и тряпьё одновременно. Дым почти мгновенно облепил коляску, пулемёт и самого стрелка.
А сам пулемётчик зашёлся кашлем, отшатнулся, выронив ленту, и нырнул за коляску, яростно протирая слезящиеся глаза. И вроде бы этот промах выбил временно стрелка из колеи, но рядовой, что стоял у крыльца, палил вслепую, на звук. Пули прошили стену сеновала. Одна из пуль ударила в бревно прямо у моей головы, в лицо брызнула щепа. Я вжался в сено, перезаряжая берданку, матерясь сквозь зубы. А потом подключился пулемётчик.
И тут, когда я оттянул хвостовик замочной трубки, взводя ударник, увидел, как ещё одна пуля впилась в ворох сухой соломы у самого края сеновала и сено мгновенно вспыхнуло…
«Чего?» — я, конечно, был поражён этому и не сразу вспомнил то, что смотрел в исторических фильмах.
В лентах MG-34 через каждые несколько обычных шли трассирующие-бронебойные…
В общем, огонь кинулся по сухим стеблям как сумасшедший. По сеновалу расползся удушливый белый дым, и это означало только одно: нам придётся выходить!
— Вылезайте! Горим! — заорал я, хватая Сидорова за ворот. В этот момент стрельба прекратилась.
Мы рванули к земляному полу, сдёрнули дерюгу и начали убирать доски с погреба.
— Наружу! — орал я в темноту ямы. — Живо!
Из дыма вынырнула бледная физиономия Пети. За ним полезла Даша, таща за собой Николая. Лейтенант чувствовал себя поживее. Мы с Сидоровым подхватили его под руки, выволокли из погреба.
Дым стелился по полу, поднимался к потолку, жадно лизал стропила. Сарай быстро превращался в печь. Выход был только один: во двор, где немцы. Когда стрельба на секунду утихла, мы потащили кашляющего Колю к двери. И вдруг Сидоров выругался. Бросил краскома, подхватил свою «мосинку» и метнулся к двери.
— Гена, стой! — рявкнул я, но он уже растворился в проёме, в этой масляной, едкой пелене, которая всё ещё висела вокруг мотоцикла.
Я вылетел следом на долю секунды позже, прикрывая его выход. В дыму было почти ничего не видно, но силуэт пулемётчика угадывался у коляски. Он как раз тянулся к прикладу, собираясь развернуть ствол в нашу сторону. Ещё секунда — и он срежет нас очередью.
Гена не стал целиться, на это не было времени. Он вскинул винтовку, поймал движение, выдохнул и нажал спуск. Хлопок «мосинки» ударил по ушам, смешавшись с треском горящих досок. Пуля нашла цель. Пулемётчик дёрнулся, захлебнулся вдохом и повалился на бок, не успев дать очередь.
В этот миг я краем глаза видел, как Гена перепрыгнул через тело, рухнул за коляску и схватил приклад MG‑34. Затвор щёлкнул, лента дёрнулась. И тут сбоку, откуда-то из сеней, грохнуло ружьё. Звук был глухой, тяжёлый, совсем не такой, как у винтовки. Тощего немца аж откинуло… Я не сразу понял, что произошло. Повернув голову туда, откуда ударил выстрел, я увидел Ганну. Она стояла в дверях сеней, прижимая приклад к плечу, и даже сквозь дым было видно, как её трясёт.
Но дальше началась самая страшная секунда. Пока Гена занимал позицию, пока MG‑34 готовился к стрельбе, пока я не перезарядил берданку, мы были беззащитны. И эта секунда тянулась, как вечность.
В этот момент из-за поворота на полной скорости вылетел тот самый «Опель Блиц». Он резко затормозил, машину повело юзом по грязи. Задние борта откинулись, и из кузова посыпались солдаты. Шесть или семь человек. Они прыгали на ходу, падали, тут же вскидывали автоматы и открывали беглый огонь.
Сидоров дал длинную очередь. Пули взрыли землю перед грузовиком, высекли искры из борта. Те, кто приехал, бросились врассыпную, ища укрытие за колесами машины. Сидоров не давал им поднять головы.
Но сарай за нашими спинами уже полыхал. Огонь лизал стропила, крыша грозила обрушиться в любую секунду. Я обернулся, чтобы крикнуть своим, и увидел лежащего в двух метрах от меня Николая.
Он упал. Не мог встать. Кашлял, а его руки бессильно скребли землю. Сам — точно не сможет.
Даша с Петей кинулись к нему, попытались поднять.
— Коля! Вставай! — Даша тянула его за плечи, лицо её было залито слезами и копотью. — Ну же!
Я не сразу ответил. Тупил, а точнее — старался думать.
Если я даже и смогу поднять его, а он сможет идти, то… побежим — и нас положат моментом. Немцы уже прочухались, да и у Сидорова рано или поздно кончатся патроны. Однако… а что ещё делать? Сарай объят дымом, дышать нечем, крыша стонет под тяжестью огня.
Лейтенант повернулся к ней. Я не слышал, говорил ли он что-то, но краском с силой оттолкнул Дашу.
— Волоки меня к пулемёту! — хрипло заорал он, перекрывая треск пламени и грохот выстрелов. — Стас! Слышишь⁈ К пулемёту!
Выполнить просьбу лейтенанта — значит спасти Дашу, Петю и остальных. Оставить его — значит убить всех.