Страница 46 из 129
Когда они подъехали к бабушкиному дому, солнце впервые за день выглянуло из-за туч.
Слабое, бледное, но настоящее. Оно легло на мокрые крыши, на лужи, на палисадник, где цветы после дождя выглядели чуть помятыми, но живыми.
Мария Петровна стояла у калитки.
Конечно.
Василиса вышла из пикапа и сразу поняла: бабушка всё увидела по её лицу.
Не детали.
Но главное.
Разговор состоялся.
И что-то изменилось.
— Ну? — спросила бабушка.
— Сапоги выдали мою репутацию, — сказала Василиса.
Мария Петровна посмотрела вниз.
— Хорошие сапоги.
— Они красные.
— Зато не утонула.
Степан вышел из машины следом, но к калитке не подошёл. Держался чуть в стороне.
Василиса это заметила.
После разговора у мельницы он будто снова поставил между ними расстояние. Не холодное. Бережное. Как человек, который открыл рану и теперь боялся задеть её снова.
— Степан, — сказала бабушка мягко. — Чаю?
Он посмотрел на Василису.
Не на бабушку.
Спрашивал без слов.
Она могла сказать нет.
Могла оттолкнуть. Ей имела право понадобиться тишина. Пространство. Время.
Но почему-то ей не хотелось, чтобы он уезжал сразу после того, как впервые сказал ей правду.
— Чаю, — сказала она.
Степан кивнул.
— Тогда чаю.
Бабушка ничего не сказала.
Только улыбнулась — тихо, без ехидства.
На кухне было тепло.
Чайник шумел, на столе стояли вчерашние пирожки, варенье, хлеб и тарелка с яблоками. Бублик устроился под лавкой. Архип прошёл мимо окна, заглянул внутрь и гоготнул, явно недовольный тем, что его не пригласили.
Василиса сидела напротив Степана и вдруг не знала, как с ним разговаривать теперь.
До правды всё было проще. Можно было злиться, колоть, флиртовать, спорить. А теперь перед ней сидел человек, который потерял сестру, винил себя и всё равно каждый день вставал, чинил ворота, кормил животных, помогал бабушке, учился просить и сдерживал себя рядом с ней.
Он стал не менее опасным.
Просто опасность изменилась.
Теперь он мог разбить сердце не потому, что был красивым и взрослым.
А потому что стал настоящим.
Бабушка разливала чай и делала вид, что не чувствует напряжения. Получалось почти убедительно.
— Лиса, сахар?
— Нет.
— Стёпа?
— Без сахара.
— Вот и хорошо. Сладкого и так хватает.
Василиса подняла глаза.
Бабушка невинно поставила чашку.
Степан кашлянул.
— Мария Петровна.
— Что? Я про варенье.
— Конечно, — сказала Василиса.
И впервые за день они оба со Степаном улыбнулись одновременно.
Неловко.
Устало.
Но вместе.
Телефон Василисы на подоконнике вдруг завибрировал.
Все трое замерли.
На экране высветилось:
Папа.
Сердце Василисы ушло в пятки.
Она взяла телефон.
— Поставить на громкую? — спросила она.
Бабушка посмотрела на Степана.
Степан — на Василису.
И тихо сказал:
— Решай сама.
Опять.
Не приказ.
Не просьба.
Доверие.
Василиса нажала кнопку громкой связи.
— Пап?
Голос отца прозвучал устало, но спокойно:
— Вася. Ты в порядке?
— Да.
Пауза.
Он понял, что она не одна.
— Мария Петровна рядом?
— Да.
— Степан?
Василиса посмотрела на Степана.
— Тоже.
На другом конце повисла тишина.
Потом Александр Королёв тихо выдохнул.
— Значит, ты уже знаешь больше, чем должна была.
Василиса сжала телефон.
— Нет, пап. Я знаю меньше, чем должна была.
Никто на кухне не шелохнулся.
Даже бабушка.
Даже Степан.
Отец молчал долго.
Потом сказал:
— Ты права.
Василиса закрыла глаза.
Два слова.
Всего два.
Но она ждала их с момента приезда.
— Тогда расскажи, — сказала она. — Что происходит?
Александр ответил не сразу.
Когда заговорил, голос стал ниже.
— Не по телефону. Но скоро я приеду.
Бабушка резко подняла глаза.
Степан напрягся.
— Когда? — спросил он.
Василиса услышала, как отец на том конце чуть изменился. В его голосе появилась прежняя деловая жёсткость.
— Завтра ночью.
— Это плохая идея, — сказал Степан.
— Знаю.
— За вами могут идти.
— Уже идут.
Василиса похолодела.
— Пап…
— Вася, слушай меня внимательно. До моего приезда никуда не ходи одна. Не отвечай Сомову. Не верь ничему, что он скажет без доказательств.
— Он уже приезжал.
Тишина.
Очень страшная.
— Что? — голос отца стал ледяным.
— Вчера. Ночью. К бабушке.
Александр выругался.
Так коротко и зло, что Василиса впервые за долгое время услышала не отца, а человека, который действительно напуган.
— Степан был? — спросил он.
— Приехал.
— Хорошо.
Василиса сжала губы.
— Нет, пап. Не “хорошо”. Не делай вид, что всё идёт по плану.
Отец помолчал.
— План давно посыпался, — сказал он наконец.
Это признание испугало сильнее любых предупреждений.
Александр Королёв не говорил таких вещей.
Никогда.
— Завтра я всё объясню, — добавил он. — Обещаю.
— Правда?
— Правда.
— И про аварию?
На другом конце стало тихо.
Василиса смотрела на Степана.
Он не отвёл взгляд, но лицо стало напряжённым.
Отец сказал:
— И про аварию.
— И про Сомова?
— Да.
— И почему меня спрятал?
— Да, Вася.
Голос у него дрогнул.
Совсем немного.
— Всё.
Она закрыла глаза.
— Хорошо.
— Держись рядом с Марией Петровной. И со Степаном.
Василиса посмотрела на Степана.
Он сидел неподвижно.
И теперь она понимала, почему отцу было так легко сказать “со Степаном”. Не только потому, что доверял ему. Потому что между ними была общая боль, общий долг, общее прошлое.
— Я сама решу, рядом с кем держаться, — сказала она тихо.
Отец вздохнул.
— Да. Конечно.
Это “конечно” прозвучало непривычно.
Как будто он тоже учился.
Запоздало.
Неловко.
Но учился.
Связь начала пропадать.
Голос отца стал рваным:
— Люблю тебя.
— Я тоже, пап.
— Завтра. Ждите.
Звонок оборвался.
На кухне стало очень тихо.
Василиса положила телефон на стол.
Теперь всё было иначе.