Страница 45 из 129
И ей стало больно, потому что она не хотела ранить. Но иногда правда резала даже тогда, когда произносишь её осторожно.
— Прости, — сказала она.
— Нет. Ты права.
— Я не хотела…
— Хотела правду.
Он посмотрел на неё снова.
— Вот она.
Тишина между ними стала другой.
Не лёгкой. Не мирной. Но настоящей.
Василиса вдруг заметила, что у него дрожит рука. Совсем чуть-чуть. Он прятал её в кармане, но не успел.
Ей захотелось коснуться.
Не как в конюшне. Не из притяжения, хотя оно никуда не исчезло. А просто чтобы сказать: ты здесь. Я здесь. Мы не в той машине. Не в том дожде. Не тогда.
Она медленно протянула руку и коснулась его запястья.
Степан замер.
— Я не знаю, что сказать, — призналась она.
— Ничего не надо.
— Надо. Просто я боюсь сказать глупость.
— Ты редко боишься.
— Вот видите, я расту.
Он слабо усмехнулся.
Почти незаметно.
Но это был первый признак, что он вернулся из того воспоминания хотя бы на шаг.
Василиса не отпустила его руку.
— Мне очень жаль, — сказала она. — Про Аню.
Степан опустил взгляд на её пальцы у своего запястья.
— Она бы тебе понравилась.
— Почему?
— Тоже рыжая была. И упрямая.
Василиса почувствовала, как глаза защипало.
— Тогда она бы меня раздражала.
— Сначала — да.
— А потом?
— Потом вы бы объединились против меня.
Она улыбнулась сквозь ком в горле.
— Разумная девочка.
Степан посмотрел на неё.
Слово повисло.
Девочка.
Но в этот раз оно было не про Василису.
И не унижало.
Оно было про потерю.
Про сестру, которой навсегда осталось девятнадцать.
Василиса поняла и не стала поправлять.
Они стояли у старой мельницы ещё долго.
Дождь не возвращался, но с деревьев падали крупные капли. Река шумела. Где-то в траве трещали кузнечики, словно мир упрямо продолжал жить, даже когда люди вспоминали то, от чего когда-то почти умерли.
Степан рассказал не всё.
Василиса это чувствовала.
Но теперь она понимала разницу между “скрывает, потому что не уважает” и “молчит, потому что больно”. Это не отменяло её права знать. Но делало правду не оружием, а чем-то, что нужно брать осторожно.
— Сомов считает, что у папы есть документы по той аварии? — спросила она.
Степан кивнул.
— Не только по ней. Там могла всплыть цепочка. Компании, откаты, подставные перевозчики. Твой отец тогда помог мне, но заодно получил то, что сейчас кому-то очень нужно вернуть или уничтожить.
— И из-за этого он в опасности?
— Возможно.
— Почему он не отдаст?
— Потому что тогда пострадают люди, которые ему доверились. И потому что Александр Королёв упрямый до идиотизма.
Василиса неожиданно усмехнулась.
— Это семейное.
— Заметил.
На этот раз её не задело.
Даже стало тепло от того, что он сказал это почти мягко.
— Мне надо поговорить с отцом, — сказала она.
— Да.
Она удивлённо посмотрела на него.
— Вы не будете говорить “не надо”?
— Хочу. Очень.
— Но?
— Но ты права. Тебя касается эта история. Ты должна знать больше.
Василиса медленно вдохнула.
Вот это было важнее, чем все его красивые фразы.
Он не просто защищал её.
Он учился доверять ей.
— Спасибо, — сказала она.
— Не благодари раньше времени. Я всё ещё против того, чтобы ты отвечала Сомову.
— Я не собираюсь бежать к нему на встречу.
Степан посмотрел на неё с сомнением.
— Что?
— Я вспоминаю быка.
— Это был один раз.
— Грядка, яблоня, коза, бык.
— Вы ведёте список?
— Уже не помещается в голове, приходится.
Василиса почти улыбнулась.
И в этой улыбке уже не было защиты. Только усталость и немного света.
— Я не буду встречаться с Сомовым одна, — сказала она серьёзно. — Обещаю.
Степан посмотрел на неё внимательно.
— Спасибо.
— Но я не обещаю сидеть тихо.
— Этого я и не ждал.
Они снова замолчали.
Потом Василиса спросила то, что боялась спросить с момента его рассказа:
— А Кира знала?
Степан кивнул.
— Да.
— Она была рядом после аварии?
— Была.
— И ушла потом?
Он провёл рукой по волосам.
— Она пыталась вернуть меня к жизни, которую я уже ненавидел. Хотела, чтобы я снова стал тем, кем был до аварии. А я не мог. И не хотел.
— Она любила того Степана?
— Думаю, да.
— А этого?
Он посмотрел на неё.
— Этого она не поняла.
Василиса опустила взгляд.
Внутри снова кольнуло — не ревность даже, а понимание. Кира была частью его боли. Его прошлого. Его города. Той жизни, из которой он вышел не целым.
А Василиса?
Она сама пока не знала, кем может быть.
Опасностью? Ошибкой? Девушкой в его рубашке? Дочерью друга? Человеком, который случайно пришёл в его новую жизнь и начал вытаскивать старые раны на свет?
— А я? — спросила она тихо.
Степан замер.
— Что ты?
Она пожалела, что спросила.
Но отступать было поздно.
— Я понимаю этого Степана?
Он смотрел на неё долго.
Очень долго.
Потом сказал:
— Ты стараешься увидеть.
Почему-то это оказалось лучше, чем “да”.
Василиса кивнула.
— Мне пора домой.
— Я отвезу.
Она уже хотела сказать, что сама дойдёт.
Но устала.
И дорога правда была грязная.
И после его рассказа спорить ради спора казалось глупым.
— Хорошо.
Степан заметил, что она согласилась без боя.
— Сапоги спасают?
— Не начинайте.
— Красивые.
— Они с ромашками.
— Я вижу.
— Бабушка сказала, что это практично.
— Бабушка мудрая.
— Если вы кому-нибудь расскажете, что я ходила по деревне в красных сапогах с ромашками…
— Лиса, вся деревня уже знает.
Она остановилась.
— Что?
Степан впервые за утро улыбнулся почти по-настоящему.
— Мишка видел.
Василиса закрыла глаза.
— Я уничтожу Мишку.
— Встанешь в очередь. Нина первая.
И вдруг этот маленький разговор — про сапоги, Мишку и деревенские новости — стал тем самым мостиком обратно. Из прошлого, где погибла девятнадцатилетняя Аня. Из ночи, где Сомов стоял на крыльце. Из страха, который всё ещё никуда не делся.
Не спасением.
Но передышкой.