Страница 44 из 129
Она достала телефон, открыла сообщения и протянула ему.
Степан взял.
Прочитал.
И всё в нём изменилось.
Не резко. Не театрально. Просто лицо стало неподвижным, будто он закрыл все двери изнутри. Взгляд потемнел. Пальцы сжали телефон чуть сильнее.
Он дошёл до второго сообщения.
Про аварию.
И на секунду перестал быть спокойным.
Этого хватило.
Василиса увидела боль до того, как он успел её спрятать.
— Так это правда, — сказала она тихо.
Степан вернул телефон.
— Да.
Одно слово.
Без попытки уйти.
Но и без продолжения.
— Что произошло?
Он отвернулся к реке.
Вода после дождя стала мутной, быстрой. Тянула за собой ветки, траву, листья. На другом берегу темнел лес.
— Сомов хочет, чтобы ты рылась в этом.
— А я хочу знать, почему он использует это против тебя. И против моего отца.
Степан молчал.
Ветер шевелил мокрые волосы у него на лбу. На скулах лежала жёсткая тень.
— Я не собиралась спрашивать как обвинитель, — сказала Василиса. — Хотя хотела. Честно. Утром хотела прийти и ударить этим вопросом, чтобы вам тоже было больно.
Он посмотрел на неё.
Она выдержала взгляд.
— Но потом поняла, что не хочу быть похожей на него.
Степан закрыл глаза на секунду.
Когда открыл, в них уже не было прежней стены. Только усталость.
— Спасибо.
Это простое слово неожиданно задело сильнее, чем любое признание.
Василиса подошла ближе, но не слишком.
— Расскажете?
Степан медленно выдохнул.
— Мне было двадцать пять. Я тогда ещё жил в Москве. Работал в компании, которую строил вместе с партнёром. Денег было много. Амбиций — ещё больше. Я был уверен, что всё могу купить, решить, продавить.
Он говорил ровно, но Василиса чувствовала, как каждое слово даётся ему усилием.
— Твой отец был одним из инвесторов. Не главным, но важным. Мы с ним тогда часто общались. Он… — Степан чуть усмехнулся, но без радости. — Он видел меня насквозь и постоянно говорил, что если я не научусь останавливаться, однажды врежусь в стену.
Василиса слушала, не перебивая.
Ей было странно представлять молодого Степана в Москве. В костюме, в переговорах, в деньгах. Он будто существовал в её воображении только здесь — у забора, в конюшне, под дождём.
Но, наверное, именно поэтому он так хорошо понимал её городскую броню.
Сам когда-то носил похожую.
— В тот вечер мы возвращались после встречи, — продолжил он. — Я был за рулём.
Василиса почувствовала, как внутри всё сжалось.
Степан смотрел не на неё. На реку.
— Мы поругались с партнёром. Он хотел провернуть сделку, в которой было слишком много грязи. Я знал. Но делал вид, что всё под контролем. Потому что деньги, потому что сроки, потому что гордость.
Он замолчал.
Василиса не шевелилась.
— В машине была моя младшая сестра.
Слова упали тихо.
И мир будто провалился.
Василиса почувствовала холод, не имеющий отношения к ветру.
— Сестра?
Степан кивнул.
— Аня. Ей было девятнадцать.
Василиса невольно отступила на полшага.
Девятнадцать.
Как ей.
Теперь многие его взгляды стали понятнее. Не полностью. Но больно.
— Она приехала ко мне на пару дней, — сказал он. — Хотела поступать в Москве. Смеялась, что я стал слишком важным и скучным. Я должен был отвезти её домой к родителям на вокзал.
Его голос стал ниже.
— Шёл дождь. Почти как вчера. Я был злой. Усталый. Отвлёкся на звонок.
Василиса закрыла рот ладонью.
Она уже понимала.
Не хотела, но понимала.
— Машину занесло?
— На перекрёстке грузовик вылетел на красный. Я успел вывернуть. Удар пришёлся в пассажирскую сторону.
Он сказал это очень спокойно.
Слишком.
Так говорят люди, которые повторяли эту фразу в голове тысячу раз, пока она не стала не воспоминанием, а приговором.
Василиса прошептала:
— Она…
Степан кивнул.
Не сразу.
Но кивнул.
— Она умерла в больнице через четыре часа.
Василиса почувствовала, как горло сжалось.
Все слова исчезли.
Никакой злости не осталось.
Только ужасная, беспомощная жалость — к нему, к той девочке, к прошлому, которое нельзя исправить.
Степан стоял рядом, но казался очень далеко.
— Я должен был умереть вместо неё, — сказал он.
— Не говорите так.
Он посмотрел на неё.
Впервые за всё время — по-настоящему открыто.
И там было столько боли, что Василиса почти не выдержала.
— Я сказал себе это первым, когда очнулся.
Она сделала шаг к нему.
— Степан…
— Твой отец тогда вытащил меня. Юристы, врачи, следствие. Грузовик был виноват, водитель пьяный, компания пыталась всё замять. Сомов тогда работал с теми людьми. Он до сих пор уверен, что у Александра остались документы, которые могут похоронить многих.
Василиса медленно вдохнула.
Вот оно.
Связь.
Авария. Отец. Сомов. Степан.
— Папа помог доказать, что вы не виноваты?
— Да.
— Но вы всё равно считаете себя виноватым.
Степан ничего не сказал.
Это был ответ.
Василиса посмотрела на него и вдруг поняла: вся его осторожность с ней была не только из-за отца и возраста. Не только из-за обещания. Не только из-за страха желания.
Ему уже однажды доверили девятнадцатилетнюю девушку.
Сестру.
И он не смог её уберечь.
Эта мысль ударила так сильно, что Василиса на секунду перестала сердиться даже за свою клетку.
Не потому что всё оправдывала.
А потому что увидела корни.
Глубокие.
Кровавые.
— Поэтому вы всё время боитесь, что со мной что-то случится, — сказала она.
Степан сжал челюсть.
— Не только поэтому.
— Но поэтому тоже.
— Да.
Она подошла ближе.
На этот раз почти вплотную.
— Я не Аня.
Он резко посмотрел на неё.
— Я знаю.
— Нет. Не знаете. Не до конца. Вы смотрите на меня и видите не только меня. Видите её возраст. Её смерть. Свою вину. Обещание моему отцу. И всё это между нами.
Степан тяжело выдохнул.
— А что я должен делать?
Вопрос был не злым.
Почти отчаянным.
Василиса почувствовала, как у неё самой дрогнул голос.
— Не превращать меня в шанс исправить прошлое.
Он отвернулся.
Слова попали.
Она поняла это сразу.