Страница 42 из 129
Глава 8 Авария, о которой молчат
Глава 8 Авария, о которой молчат
Утром дождь закончился, но деревня выглядела так, будто всю ночь плакала.
С крыши ещё капало. Под яблонями блестели лужи. Земля потемнела, стала мягкой, вязкой, и каждый шаг по двору оставлял след. Воздух пах мокрой травой, дымом из печных труб и чем-то свежим, почти прозрачным.
Василиса проснулась рано.
Не из-за петуха.
Петух, как назло, сегодня молчал. Видимо, даже он понимал, что некоторые утра не стоит портить.
Она лежала на спине и смотрела в потолок, а в голове снова и снова всплывали два сообщения.
Не доверяйте Орлову.Спросите у Степана про аварию.
Слово “авария” не давало покоя.
Оно было слишком конкретным. Не абстрактная угроза, не мутная фраза про ошибки отца, не деловые разборки, в которых Василиса всё равно ничего не понимала. Авария — это больница. Сирены. Металл. Кровь. Чья-то жизнь, которая делится на “до” и “после”.
И почему-то она сразу подумала о Степане.
О его сдержанности. О том, как он иногда замолкал на полуслове. О взгляде, в котором пряталось больше, чем усталость. О фразе: “Однажды твой отец спас меня”.
От чего?
От него самого?
И как это связано с аварией?
Василиса повернула голову.
На спинке стула висела рубашка Степана. Высохшая. Тёмно-зелёная. Простая. Чужая и уже слишком личная.
Вчера она казалась почти признанием.
Сегодня — уликой.
Василиса села, обхватила колени руками и долго смотрела на неё.
Она злилась на Степана. На отца. На бабушку. На Сомова. На всю эту ситуацию, где каждый взрослый человек вокруг решал, сколько правды она способна выдержать.
Но сильнее всего она злилась на себя.
Потому что, несмотря на всё, ей хотелось спуститься вниз и спросить не “что ты скрываешь?”, а “тебе тогда было больно?”
Вот это было ужасно.
Её предавали молчанием, а она всё равно думала о чужой боли.
— Королёва, — тихо сказала она себе, — ты либо взрослая женщина, либо романтическая идиотка. Надо выбрать.
За окном послышался гогот.
Архип.
Василиса закрыла глаза.
— Спасибо, экспертная комиссия уже здесь.
На кухне бабушка варила кашу.
Она стояла у плиты в цветастом платье, с собранными волосами и тем самым лицом, которое у Василисы уже вызывало тревогу: слишком спокойное. Так выглядят люди, которые всю ночь не спали, но с утра всё равно решили кормить окружающих, потому что еда — последний рубеж нормальности.
— Доброе утро, Лисонька, — сказала Мария Петровна.
— Доброе.
Василиса села за стол.
На подоконнике лежал её телефон. Сети не было. Визитка Сомова — в кармане домашних штанов. Сообщения — в памяти, слишком отчётливые, чтобы нужно было смотреть.
Бабушка поставила перед ней тарелку.
— Ешь. После дождя надо горячее.
Василиса взяла ложку, но есть не стала.
— Степан вчера долго был внизу?
Бабушка не повернулась.
— Долго.
— О чём вы говорили?
— О том, что надо быть осторожнее.
— Это очень широкая тема.
— Зато полезная.
Василиса положила ложку на стол.
Металл тихо звякнул о дерево.
— Ба, я не хочу сегодня играть в “угадай, что взрослые опять скрывают”.
Мария Петровна медленно выключила плиту и повернулась.
В её лице не было раздражения. Только усталость и любовь, которая иногда тоже умела быть тяжёлой.
— Я знаю.
— Тогда скажи мне хоть что-нибудь.
— Что именно?
Василиса достала телефон, открыла сообщения от неизвестного номера и положила перед бабушкой.
Мария Петровна прочитала.
И побледнела.
Не сильно. Другой, возможно, не заметил бы. Но Василиса заметила, потому что всю жизнь училась считывать микродвижения отца. Переговоры, ложь, страх — всё сначала появляется в лице, а уже потом в словах.
— Ты знаешь про аварию, — сказала Василиса.
Бабушка опустилась на стул.
— Господи.
— Знаешь.
— Лиса…
— Только не говори, что это не твоя тайна.
Мария Петровна закрыла глаза на секунду.
Василиса видела, как она выбирает между обещанием и внучкой.
И ненавидела, что выбор вообще есть.
— Это случилось много лет назад, — сказала бабушка наконец.
Сердце Василисы ударило сильнее.
— С кем?
— Со Степаном.
Комната будто стала тише.
За окном капала вода с крыши. Где-то вдалеке загудел трактор. Бублик чихнул у крыльца.
А Василиса сидела неподвижно.
— Он пострадал?
— Да.
— Сильно?
— Сильно.
Василиса медленно вдохнула.
Внутри всё сжалось от какого-то странного, почти физического сочувствия. Она ещё не знала деталей, но уже представила его — не сегодняшнего, сильного и уверенного, а другого. Молодого. Сломленного. Возможно, беспомощного.
И это било сильнее, чем она хотела признать.
— Папа был виноват? — спросила она.
Бабушка резко подняла глаза.
— Нет.
Слишком быстро.
Слишком уверенно.
Василиса ухватилась за это.
— Тогда почему Сомов пишет, что Степан обязан отцу?
— Потому что Александр помог ему после.
— Как?
— Деньгами. Юристами. Врачами. Не знаю всех подробностей.
— Но что произошло?
Мария Петровна сжала пальцы на краю стола.
— Степан должен рассказать сам.
Василиса горько усмехнулась.
— Вот оно.
— Лиса, это не уход от ответа.
— Похоже именно на него.
— Нет. Есть чужая боль, в которую нельзя заходить без разрешения. Даже если очень хочется знать правду.
Слова прозвучали тихо, но остановили её.
Василиса хотела возмутиться. Сказать, что чужая боль почему-то стала аргументом, а её боль — нет. Что все бережно обходят шрамы Степана, но не замечают, как режут её.
Но бабушка смотрела так, что спорить стало трудно.
Не потому что она была неправа.
А потому что была права лишь наполовину.
— А моя жизнь? — спросила Василиса. — В неё можно заходить без разрешения? Прятать меня, приставлять ко мне Степана, не говорить ничего?
Мария Петровна опустила взгляд.
— Нет.
— Но вы сделали.
— Да.
Снова честное “да”.
И снова оно било сильнее оправданий.
Василиса поднялась.
— Я пойду к нему.
Бабушка не стала останавливать сразу.
Только спросила:
— За правдой или за ссорой?
Василиса замерла у двери.
Вопрос был неприятный именно потому, что ответ не был очевиден.