Страница 4 из 129
Воздух между ними на секунду как будто стал плотнее.
Он стоял слишком спокойно. Слишком уверенно. И смотрел так, будто видел не только её платье, чемодан и возмущение, но и то, как она старается не растеряться.
Василиса терпеть не могла, когда её видели насквозь.
Особенно незнакомые мужчины.
Особенно такие.
— Я сама донесу чемодан, — сказала она резко.
Степан уже взял ручку.
— Конечно.
И поднял его одной рукой.
Одной.
Василиса невольно посмотрела на его предплечье.
Мышцы напряглись под загорелой кожей.
Её внутренний голос, который должен был быть разумным, выдал что-то вроде:мамочки .
Василиса мысленно дала ему пощёчину.
— Я сказала, сама.
— Я слышал.
— И?
— Не убедила.
— Вы невыносимы.
— Это ты ещё часа в деревне не пробыла.
— А вы уже делаете выводы.
— Аналитический аппарат развит.
Она прищурилась.
— Вы только что меня передразнили?
— Немного.
— Не советую.
— Почему?
Василиса шагнула ближе и посмотрела на него снизу вверх.
Разница в росте была раздражающей.
Очень.
Но отступать она не собиралась.
— Потому что я добрая только первые десять минут.
Степан посмотрел на неё внимательно.
Слишком внимательно.
На его лице всё ещё была лёгкая насмешка, но в глазах появилось что-то другое. Тёмное. Оценивающее. Как будто он вдруг понял, что перед ним не просто капризная девочка с чемоданом.
Или наоборот — что капризная девочка может оказаться куда опаснее, чем он думал.
— А потом? — спросил он тихо.
У Василисы по коже пробежали мурашки.
Она ненавидела себя за это.
— А потом начинаю портить людям жизнь.
— Запомню.
— Запишите.
— Память хорошая.
Его голос стал ниже.
И на секунду ей показалось, что весь двор замолчал: гусь, собака, куры, даже пыль.
Потом за домом раздался бодрый женский голос:
— Лисонька приехала?!
Василиса резко отступила, будто её поймали за чем-то неприличным.
Хотя ничего не было.
Абсолютно.
Почти.
На крыльцо вышла бабушка.
Мария Петровна была невысокая, крепкая, в цветастом платье и косынке, завязанной так решительно, будто она собиралась не встречать внучку, а командовать армией.
— Ба! — выдохнула Василиса.
И в следующую секунду оказалась в таких объятиях, что у неё хрустнула не только спина, но и столичная гордость.
— Господи, красавица какая! — бабушка отстранилась, взяла её за лицо ладонями и внимательно посмотрела. — Рыжая моя. Вся в мать.
Василиса почувствовала, как к горлу подступает ком.
Маму в доме вспоминали редко.
Не потому что не любили. Потому что больно.
Она умерла, когда Василисе было двенадцать. И иногда казалось, что вместе с ней из жизни исчезла мягкость, которую отец потом пытался заменить дорогими подарками, заботой и гиперконтролем.
— Я скучала, — прошептала Василиса.
Бабушка погладила её по щеке.
— Конечно скучала. Просто забыла.
И это почему-то попало прямо в сердце.
Василиса снова обняла её.
Степан стоял в стороне с чемоданом, молча. И почему-то его молчание было не насмешливым. Уважительным.
Это раздражало ещё сильнее.
Пусть лучше шутит. Так проще злиться.
Бабушка заметила следы лап на платье.
— О, Бублик уже познакомился.
— Он меня испачкал.
— Значит, понравилась.
— У вас тут странные формы признания.
— Привыкнешь.
— Я здесь ненадолго.
Бабушка посмотрела на неё с такой улыбкой, от которой Василисе стало тревожно.
— Все так говорят.
Степан поставил чемодан на крыльцо.
— Мария Петровна, я пойду.
— Стёпа, вечером зайдёшь? Пирог будет.
— Зайду.
Василиса резко повернула голову.
— Вы часто заходите?
Степан встретил её взгляд.
— Когда зовут.
— А когда не зовут?
— Когда нужно.
— Как удобно.
Бабушка слегка прищурилась.
— Лиса, Степан нам помогает.
— Я ничего не сказала.
— Ты сказала лицом.
— У меня выразительное лицо.
Степан усмехнулся.
— Это точно.
Она бросила на него взгляд.
— А вам обязательно комментировать?
— Нет.
— Но вы всё равно?
— Да.
— Невыносимо.
Он вдруг наклонился, поднял её сумку, которую Сергей оставил рядом, и поставил к чемодану.
— Добро пожаловать в Студёное, Василиса.
Он произнёс её имя без насмешки.
И от этого почему-то стало хуже.
Потому что “Василиса” в его голосе звучало не так, как у отца, не так, как у преподавателей, не так, как у друзей.
Слишком медленно.
Слишком внимательно.
Будто он пробовал имя на вкус.
Она подняла подбородок.
— Спасибо, Степан.
И тоже произнесла его имя так, чтобы стало ясно: война объявлена.
Он понял.
Улыбнулся краем губ.
— Увидимся.
— Если повезёт — нет.
— Тут деревня маленькая.
— Я буду прятаться.
— От меня или от Архипа?
Архип гоготнул у ворот.
Василиса скосила на него глаза.
— Пока думаю.
Степан коротко рассмеялся.
Настояще.
Низко.
Тепло.
И ушёл.
Василиса проводила его взглядом.
Он шёл к соседнему двору, и каждый шаг у него был такой уверенный, будто эта пыльная дорога, дома, поле и солнце принадлежали ему. Футболка натягивалась на спине. В руке всё ещё был топор.
Совершенно неприлично выглядел человек.
Неприлично для деревни.
Неприлично для её нервной системы.
— Красивый, да? — спросила бабушка.
Василиса вздрогнула.
— Что?
— Стёпа. Красивый.
— Ба!
— А что? У меня глаза есть.
— Я не рассматривала.
Бабушка посмотрела на неё.
Очень.
Очень выразительно.
— Ну конечно.
— Не начинай.
— Я ещё ничего не начала.
— Вот именно. И не надо.
Мария Петровна взяла её под руку и повела в дом.
— Пойдём. Накормлю.
— Я не голодная.
— Это у вас в Москве не голодные. А у нас человек приехал с дороги — значит, голодный.
— Ба, я правда…
— Пирожки с картошкой.
Василиса замолчала.
— И с капустой.
Она сдалась.
— Один.
— Пять.
— Два.
— Три и чай.
— Шантажистка.
— Бабушка.