Страница 39 из 129
Смех был короткий, но помог. На пару секунд всё стало проще: подруга, глупые сообщения, почти нормальная жизнь. Та самая, где проблемы решаются шуткой, а не молчанием отца и чужими тайнами.
Но потом пришло сообщение от папы.
“Ты дома?”
Василиса посмотрела на эти два слова, и смешок погас.
Раньше такой вопрос был бы заботой. Сейчас — тоже забота, но уже с привкусом контроля. Она знала, что отец боится. Знала, что любит. Но от этого не становилось легче.
Она набрала:
“Да. А ты где?”
Ответ пришёл не сразу.
“На месте. Всё под контролем.”
Василиса устало закрыла глаза.
Под контролем.
Любимая фраза Александра Королёва, означающая обычно одно: всё давно горит, но он стоит посреди пожара в дорогом костюме и делает вид, что это камин.
Она написала:
“Что происходит?”
Сообщение отправлялось долго. Потом появилась галочка.
Ответ:
“Пока не могу объяснить.”
Василиса сжала телефон так сильно, что побелели пальцы.
Пока.
Слово, которое теперь звучало как замок на двери.
Она быстро набрала:
“Я ненавижу это слово.”
Отец ответил почти сразу:
“Знаю. Прости.”
Потом ещё одно:
“Прости, что втянул Степана.”
Василиса подняла взгляд на рубашку, висевшую на стуле.
Поздно.
Это слово всплыло само.
Поздно не потому, что она простила. Не потому, что всё стало понятно. А потому, что Степан уже перестал быть просто частью чужого плана.
Он стал частью её собственных мыслей.
И это было опаснее.
Она написала отцу:
“Я не вещь, которую можно спрятать.”
Ответ пришёл через минуту.
“Знаю.”
Потом:
“Но ты моя дочь.”
Глаза защипало.
Василиса ненавидела, когда любовь становилась клеткой. Но ещё сильнее ненавидела понимать, что клетку строили не из равнодушия. Из страха.
Она не ответила.
Просто положила телефон рядом.
К вечеру дождь сделал Студёное островом.
Дорога блестела лужами. Сад у дома шумел мокрыми листьями. По крыше стучало ровно и уютно, но уют теперь казался ненадёжным — как плед, наброшенный на плечи во время грозы.
Бабушка растопила печь и поставила вариться суп. Василиса помогала нарезать овощи. Это простое занятие успокаивало. Морковь, картошка, лук. Нож стучит по доске. Вода шумит в кастрюле. Дом пахнет едой, деревом и дождём.
Мария Петровна не задавала вопросов.
И именно поэтому Василисе хотелось всё рассказать.
Про рубашку.Про почти-поцелуй.Про то, что Степан назвал её женщиной.Про то, как страшно хотеть верить человеку, который всё ещё не может сказать всю правду.
Но слова не шли.
Бабушка, кажется, понимала. Она вообще многое понимала без слов. Иногда это было утешением. Иногда — пыткой.
— Лисонька, лук мельче, — сказала она.
— Я стараюсь.
— Вижу. Просто ты режешь так, будто представляешь чьё-то лицо.
Василиса посмотрела на доску.
— Неправда.
— Значит, два лица.
Она не выдержала и улыбнулась.
— Ба.
— Что?
— Ты опасная женщина.
— В нашем возрасте это единственное развлечение.
На пару минут стало легче.
А потом за окном мелькнул свет фар.
Василиса подняла голову.
Машина остановилась у ворот.
Не Степанов пикап.
Другая.
Чёрная, низкая, чужая. Слишком городская для размытой деревенской дороги. Слишком дорогая, слишком гладкая, слишком не отсюда. Она выглядела так, будто приехала не в гости, а за чем-то.
И в этот момент Василиса впервые по-настоящему почувствовала: опасность, от которой её прятал отец, была не абстрактной.
Она умела открывать дверцы машины.
Мария Петровна медленно положила нож на стол.
Её лицо изменилось мгновенно. Исчезла домашняя мягкость, исчезла бабушкина насмешка. Перед Василисой стояла женщина, которая уже однажды в жизни пережила достаточно, чтобы узнавать беду по звуку мотора.
— Иди наверх, — сказала она.
Василиса похолодела.
— Кто это?
— Наверх, Лиса.
— Нет.
Бабушка посмотрела на неё строго.
— Сейчас не время упрямиться.
— Именно сейчас время не прятаться.
На улице хлопнула дверца машины.
Потом вторая.
Шаги по мокрой дорожке.
Василиса взяла телефон с подоконника. Связь — одна слабая палочка. Номер отца она могла набрать наизусть. Полицию — тоже. Но почему-то первой мыслью был Степан.
И только тогда она поняла, что у неё нет его номера.
Глупо.
Человек, который ловил её с деревьев, вытаскивал из грядок, привозил домой под дождём и говорил, что она для него уже не просто дочь друга, не существовал в её телефоне.
Снаружи постучали.
Три спокойных удара.
Не громких.
Уверенных.
От них стало страшнее, чем от крика.
— Мария Петровна, — раздался мужской голос за дверью. — Откройте, пожалуйста. Нам нужно поговорить.
Бабушка подошла к двери и остановилась.
— Молчи, — тихо сказала она Василисе.
Потом открыла не полностью — на цепочку.
— Кого надо?
На пороге стоял мужчина лет сорока с гладким лицом, мокрым пальто и аккуратной улыбкой. За его спиной — второй, крупный, молчаливый. Этот не улыбался вообще.
Первый снял перчатку, будто они встретились не на деревенском крыльце под дождём, а в офисе перед переговорами.
— Добрый вечер. Простите за поздний визит. Мы ищем Василису Александровну Королёву.
У Василисы внутри всё сжалось.
Бабушка не дрогнула.
— Нет тут такой.
Мужчина улыбнулся чуть шире.
— Мария Петровна, давайте не будем делать вид. Мы знаем, что она у вас.
— А я знаю, что порядочные люди ночью к женщинам не приезжают.
— Мы не хотим причинить вред. Только поговорить.
— Говорите со мной.
— Боюсь, разговор касается её отца.
Слово “отец” ударило точно.
Василиса вышла из-за стены раньше, чем успела остановить себя.
— Что с ним?
Бабушка резко повернулась.
— Лиса.
Но Василиса уже стояла в сенях, глядя на незнакомца.
Мужчина перевёл на неё взгляд. Вежливый. Оценивающий. Холодный.
Так смотрят не на человека.
На рычаг давления.
— Василиса Александровна, — сказал он мягко. — Наконец-то.
— Я спросила, что с моим отцом.
— С ним пока всё в порядке.
Пока.
Василиса стиснула зубы.
— Кто вы?
— Виктор Сомов.
Имя ничего ей не сказало.