Страница 38 из 129
— Потому что ты женщина.
Василиса почувствовала, как что-то тёплое и неожиданно уязвимое поднимается к горлу.
— Для всех я всё ещё “девочка”.
— Для твоего отца — возможно, всегда будешь.
— Это бесит.
— Понимаю.
— Не уверена.
— Уверен, не до конца.
Она посмотрела на него.
В этих словах не было спора. Он не присваивал её чувства. Не объяснял ей её же жизнь. Просто признавал: да, он может не знать всего.
И почему-то именно это показалось важным.
— А для вас? — спросила она.
Степан долго не отвечал.
Пикап уже подъезжал к бабушкиному дому. За мокрым стеклом показалась калитка, крыльцо, силуэт Бублика под навесом. Архип стоял рядом и выглядел так, будто дождь был личным оскорблением.
Степан остановил машину у ворот, но мотор сразу не заглушил.
— Для меня ты не девочка, Лиса, — сказал он наконец. — И именно поэтому всё сложнее.
Она медленно вдохнула.
Вот и всё.
Одной фразой он снова превратил её спокойствие в тонкий лёд.
Степан вышел первым.
Дождь стал слабее, но всё ещё стекал с крыши пикапа частыми каплями. Он обошёл машину, открыл Василисе дверь и протянул руку. Не торопил. Не тащил. Просто стоял рядом, мокрый, большой, с усталым лицом и внимательным взглядом.
Василиса посмотрела на его ладонь.
За эти дни она слишком хорошо запомнила эту руку. Она вытаскивала её из грядки. Ловила с яблони. Держала в танце. Почти прижимала в конюшне.
И каждый раз после его прикосновения мир становился чуть менее управляемым.
— Я могу сама, — сказала она, но без прежней остроты.
— Знаю.
Он не убрал руку.
И она всё-таки вложила в неё свою.
На землю она ступила осторожно, сразу почувствовав, как мокрая грязь липнет к подошвам. Степан придержал её, пока она обходила глубокую лужу у ворот. Это было почти невинно. Почти.
Но его пальцы сомкнулись вокруг её руки на секунду дольше нужного.
Василиса подняла глаза.
Он тоже смотрел на неё.
Близко. Слишком близко для двора, где под навесом сидел Бублик, а гусь Архип наверняка уже готовил донос бабушке.
— Рубашку я верну, — сказала она.
Голос получился тише, чем хотелось.
Степан взглянул на фланель на её плечах.
— Потом.
— Она ваша.
— Сейчас нужнее тебе.
— Это забота?
— Да.
Раньше он бы обернул это в шутку. Сейчас не стал.
Василиса почувствовала, как губы сами хотят улыбнуться. Она не позволила.
— Вы быстро учитесь говорить прямо.
— Плохой ученик. Просто хороший повод.
Ей надо было уйти.
Подняться на крыльцо. Закрыть дверь. Снять его рубашку и перестать стоять под дождём рядом с мужчиной, который стал слишком важным слишком быстро.
Но она задержалась.
Возможно, он тоже.
На крыльцо вышла бабушка с полотенцем в руках. Её взгляд мгновенно оценил картину: мокрая внучка, рубашка Степана, сам Степан, стоящий слишком близко, и воздух между ними, в котором можно было развешивать бельё — такой он был натянутый.
— Дождь сильный, — сказала Мария Петровна.
Василиса почти рассмеялась.
Бабушка умела произнести обычную фразу так, что в ней помещалось всё: “я вижу рубашку”, “я вижу вас двоих”, “я потом всё равно спрошу”.
— Очень, — сказала Василиса.
Степан сделал шаг назад.
Правильно сделал.
Но Василисе почему-то стало холоднее.
— Гром ворота выбил, — объяснил он бабушке. — Надо вернуться на ферму.
— Справились?
— Пока да.
Бабушка прищурилась.
— С быком или вообще?
Степан опустил взгляд, будто впервые за всё время ему стало трудно не улыбнуться.
— С быком проще.
Василиса почувствовала, как щёки вспыхивают.
— Ба.
— Что? Я про хозяйство.
Архип гоготнул так, будто не поверил.
Степан посмотрел на Василису.
— Если дождь усилится, лучше останься дома.
Она уже хотела автоматически возмутиться, но он добавил:
— Пожалуйста.
Одно слово.
И вся её готовая оборона рассыпалась.
— Хорошо, — сказала она.
Степан чуть кивнул.
— Спасибо.
Слишком тихо.
Слишком серьёзно.
Потом он сел в пикап и уехал, оставив за собой мокрую дорогу и брызги грязи из-под колёс.
Василиса смотрела ему вслед, пока машина не скрылась за поворотом.
Бабушка рядом молчала.
Это было подозрительнее любых вопросов.
— Не начинай, — сказала Василиса.
— Я только полотенце принесла.
— Ты принесла полотенце с лицом следователя.
— У меня обычное лицо.
— У тебя лицо “я всё поняла”.
Мария Петровна мягко улыбнулась.
— А ты сама уже поняла?
Василиса не ответила.
Потому что не знала.
Или знала, но боялась.
В комнате она долго не снимала рубашку.
Стояла у кровати, касалась пальцами пуговиц и чувствовала себя глупо. Это была просто одежда. Ткань. Нитки. Мужская вещь, которую дали ей, чтобы она не простыла.
Но тело помнило не ткань.
Тело помнило, как Степан смотрел на неё в конюшне. Как сказал, что рубашка ей идёт именно потому, что она его. Как чуть не поцеловал. Как остановился — не потому что не хотел, а потому что хотел слишком сильно.
Василиса сняла рубашку и повесила на спинку стула.
Отошла.
Вернулась и поправила её, чтобы быстрее сохла.
Потом поняла, что ведёт себя как героиня дешёвого романа, которая разговаривает с мужской рубашкой.
— Прекрати, — сказала она себе.
Рубашка молчала.
Но пахла Степаном.
И этим побеждала.
Телефон завибрировал.
Связь во время дождя появлялась и исчезала, как настроение Архипа. На экране высветилась Мила.
“Ты жива? У меня чувство, что там уже была сцена под дождём.”
Василиса села на кровать и набрала:
“Была ферма. Ливень. Его рубашка.”
Ответ пришёл почти сразу.
“ЕГО РУБАШКА? ЛИСА.”
Василиса уткнулась лицом в ладонь.
“Не начинай.”
“Поздно. Был поцелуй?”
Она долго смотрела на экран.
Потом написала:
“Почти.”
Мила ответила серией сообщений:
“ПОЧТИ — ЭТО ХУЖЕ.”“Кто помешал?”“Только не говори, что гусь.”
Василиса усмехнулась.
“Бык.”
Пауза.
Потом:
“Я снимаю шляпу. Твоя деревня гениальна.”
Василиса впервые за вечер рассмеялась по-настоящему.