Страница 119 из 129
Когда Степан вышел, Василиса стояла у окна и делала вид, что очень внимательно изучает больничный двор.
Получалось плохо.
Он остановился рядом.
— Дверь плохо закрывалась? — спросил он.
Она не повернулась.
— Ужасная больница. Сплошные акустические проблемы.
— Понятно.
— Я не всё слышала.
— Но главное?
Она медленно посмотрела на него.
Степан не улыбался.
В его лице было волнение, которое он не пытался спрятать полностью.
И это было ново.
Раньше он прятал всё.
Теперь хотя бы оставлял щель.
— Главное слышала, — сказала Василиса.
Он кивнул.
— И?
Она могла пошутить.
Сказать что-нибудь дерзкое.
Облегчить момент, пока он не стал слишком настоящим.
Но она устала прятать важное за колкостями.
— Я тоже, — сказала она тихо.
Степан не сразу вдохнул.
— Что?
— Вы слышали.
— Лиса…
— Нет, я не буду сейчас произносить речь в больничном коридоре под присмотром бабушки, тёти Зины и двух полицейских.
— Жаль, — сказала тётя Зина за их спинами.
Василиса закрыла глаза.
— Вы невыносима.
— Зато свидетель.
Степан вдруг тихо рассмеялся.
И в этом смехе было столько облегчения, что Василиса сама улыбнулась сквозь слёзы.
Он сделал шаг ближе.
Не обнял.
Не поцеловал.
Просто взял её за руку.
В больничном коридоре, при бабушке, при тёте Зине, при двух полицейских и медсестре, которая выглянула из ординаторской ровно в тот момент.
Василиса переплела пальцы с его.
— Публично, — сказала она.
— Да.
— Белову не понравилось бы.
— Отлично.
Домой ехали тремя машинами.
Бабушка и тётя Зина остались в больнице ещё на час — Мария Петровна заявила, что раз приехала с кочергой, то должна хотя бы убедиться, что Александр нормально поел.
Василиса ехала со Степаном.
Молча.
Но молчание было другим.
Не тяжёлым.
Насыщенным.
Она смотрела в окно, на дорогу, поля, редкие дома, и пыталась уложить день в голове.
Мамин голос.Запись.Белов в грязи.Отец жив.Степан сказал: влюбился.Она сказала: я тоже.
Слишком много для одного сердца.
— Вы жалеете? — спросила она вдруг.
Степан повернул голову.
— О чём?
— Что сказали папе.
— Нет.
— Что я услышала?
Он почти улыбнулся.
— Подозревал, что услышишь.
— Ах вот как.
— Дверь действительно плохо закрывалась. А ты любопытная.
— Я травмирована семейными тайнами. Это не любопытство, а профилактика.
— Принято.
Она посмотрела на него.
— Вы сказали, что будете ждать, если позволю.
— Да.
— И жить, если не позволю.
Пальцы Степана сильнее сжали руль.
— Да.
— Это было очень правильно.
Он коротко усмехнулся.
— Опять правильно?
— Не привыкайте.
— Уже поздно.
Она помолчала.
— Я не знаю, что решу.
— Знаю.
— Москва никуда не делась. Учёба тоже. Папа после выписки наверняка захочет, чтобы я какое-то время была рядом.
— Да.
— И я хочу быть рядом с ним. После всего.
— Конечно.
— Но и уехать так, будто Студёное было просто кошмарным летним эпизодом, я уже не могу.
Степан молчал.
Очень внимательно.
Она продолжила:
— Здесь бабушка. Мамины письма. Принцесса. Нина. Даже этот безумный гусь.
— Особенно гусь.
— И вы.
Он не повернул голову, но она увидела, как изменилось его лицо.
— Я здесь, — сказал он.
Просто.
Без давления.
Василиса посмотрела на дорогу.
— Это многое усложняет.
— Да.
— Не могли бы вы быть менее важным?
— Пытался.
— Плохо получилось.
— Заметил.
Она улыбнулась.
Потом тихо сказала:
— Когда всё закончится, вы собирались попросить.
— Да.
— Уже закончилось?
Степан долго молчал.
Машина ехала по мокрой дороге, солнце пробивалось сквозь облака, и впереди уже начинались знакомые поля Студёного.
— Белов задержан, — сказал он наконец. — Но следствие только началось. Публикации тоже. Будут допросы, суд, грязь, возвращение твоего отца домой, твои письма, память о матери. Это ещё не конец.
Василиса кивнула.
Сердце чуть сжалось, но она понимала.
— Значит, не попросите.
Он повернул голову на секунду.
Взгляд был тёплый.
Тёмный.
Очень честный.
— Попросить остаться из страха — нет. Попросить не исчезать — могу уже сейчас.
Василиса почувствовала, как внутри всё замерло.
— И как это звучит?
Степан остановил машину у обочины.
Не резко.
Спокойно.
Повернулся к ней.
— Не исчезай, Лиса.
Она смотрела на него.
Слова были простые.
Не “останься навсегда”.
Не “выбери меня вместо Москвы”.
Не “будь моей”.
Просто: не исчезай.
И в этом было всё, что она могла сейчас принять.
— Не исчезну, — сказала она.
Степан выдохнул.
Будто именно этого боялся больше всего.
Она сама потянулась к нему и поцеловала.
Коротко.
Нежно.
Без спешки.
На этот раз никто не прервал.
Ни телефон.
Ни гусь.
Ни бабушка.
Только где-то далеко проехал трактор, но Василиса решила не считать это вмешательством судьбы.
В Студёном их встретили как победителей.
Хотя выглядели они скорее как люди, которых пережевали три дня, пожар, следствие и семейная психотерапия.
У магазина стояли почти все.
Тётя Зина, оказывается, успела отправить в районный чат не только новость о задержании Белова, но и примерное время возвращения.
Ваня махал с велосипеда.
Рома-пастух поднял руку.
Нина вышла из машины и сразу сказала:
— Если кто-то сейчас начнёт хлопать, я уеду в лес.
Никто не хлопал.
Но смотрели так, будто хотелось.
У ворот бабушкиного дома стоял Мишка.
Рядом — Архип.
У гуся на шее была повязка из красной ткани.
На ней криво, но гордо было написано:
СБ
Василиса остановилась.
— Что это?
Мишка сиял.
— Служба безопасности.
Степан закрыл лицо рукой.
— Я просил не давать Марии Петровне идей.
— Это была моя идея, — гордо сказал Мишка.
Архип гоготнул.
— Он одобрил.
Василиса посмотрела на гуся.
— Вы все сошли с ума.
Нина сказала: