Страница 118 из 129
— Нет. Дай сказать. Я должен был. Но не нашёл. Или не смог. Или слишком быстро поверил тем, кто сказал, что всё сгорело, пропало, не восстановить. Я устал тогда. Сломался. А потом назвал это заботой о тебе.
Василиса не знала, что ответить.
Правда не всегда просит ответа.
Иногда её просто надо выдержать.
Степан вдруг тихо сказал от двери:
— Ты выжил, Саша.
Александр посмотрел на него.
— Что?
— Ты выжил после её смерти. Плохо. Неправильно. С ошибками. Но выжил. И вырастил Василису.
Отец усмехнулся без радости.
— Вопрос, насколько хорошо.
Василиса скрестила руки на груди.
— Я стою здесь, участвовала в задержании преступника, дала показания журналисту, вывела лошадь из конюшни, договорилась с гусём и пока никого не убила. Нормально вырастил.
Мария Петровна перекрестилась.
— Слава Богу, критерии скромные.
Тётя Зина добавила:
— Про гуся особенно важно.
Александр неожиданно рассмеялся.
Сначала тихо.
Потом чуть сильнее — и сразу поморщился от боли.
— Не смешите раненого человека, — сказал он.
— Сам начал, — ответила Василиса.
И эта маленькая перепалка вдруг стала самым близким к нормальной жизни, что у них было за последние дни.
Разговор со Степаном отец попросил отдельно.
Василиса напряглась сразу.
— Если вы опять собираетесь обсуждать меня за дверью…
Александр поднял руку.
— Нет. Не только тебя. И дверь пусть будет открыта.
— Подозрительно разумно.
— Я стараюсь.
Степан посмотрел на Василису.
— Я останусь, если хочешь.
Она посмотрела на отца.
Потом на Степана.
И поняла, что на этот раз не хочет контролировать каждую фразу. Не потому что ей всё равно. А потому что доверие — это не только требовать, чтобы тебя не исключали. Иногда это дать двум людям говорить без твоего участия и не считать это предательством.
— Я выйду, — сказала она. — Но дверь правда открытая.
Александр кивнул.
— Правда.
Василиса вышла в коридор вместе с бабушкой и тётей Зиной.
Тётя Зина сразу шёпотом спросила:
— Подслушивать будем?
— Нет, — сказала Василиса.
Мария Петровна посмотрела на неё с уважением.
— Выросла.
— Ба.
— Что? Я просто сказала.
Василиса села на стул у стены.
Из палаты доносились голоса, но слов почти не было слышно.
Она могла бы прислушаться.
Не стала.
Это оказалось труднее, чем она думала.
Тётя Зина села рядом и достала пирожок.
— Будешь?
Василиса посмотрела на неё.
— У вас они вообще заканчиваются?
— У хороших людей пирожки не заканчиваются. Это закон.
— Давайте.
Зина протянула ей пирожок.
С капустой.
Тёплый.
Василиса откусила и вдруг поняла, что страшно голодна.
Мария Петровна села с другой стороны.
Некоторое время они молчали.
Потом бабушка сказала:
— Я должна была отдать тебе письма раньше.
Василиса перестала жевать.
— Ба…
— Нет. Не оправдывай меня. Я старше, мне положено иногда самой себя ругать.
— Ты уже просила прощения.
— А я ещё раз.
Василиса посмотрела на неё.
Мария Петровна сидела с прямой спиной, руки сложены на коленях. Такая знакомая. Такая родная. И вдруг тоже не только бабушка. Женщина, которая потеряла дочь. Потом помогала зятю выращивать внучку. Потом двенадцать лет хранила коробку, потому что боялась нарушить последнюю волю Елены и одновременно боялась разрушить Василису правдой.
Все они боялись.
И каждый ошибался по-своему.
— Я не простила всё, — сказала Василиса честно.
Бабушка кивнула.
— Знаю.
— Но я понимаю больше, чем вчера.
— Это уже много.
— И я рада, что письма были у тебя. Не у папиных адвокатов. Не в сейфе. У тебя.
Бабушка закрыла глаза.
— Лисонька…
Василиса накрыла её руку своей.
— Только больше никаких тайников.
Мария Петровна грустно улыбнулась.
— Постараюсь.
— Ба.
— Не буду.
Тётя Зина вздохнула.
— Какая у вас строгая семья. У нас бы “постараюсь” прокатило.
— У нас теперь реформы, — сказала Василиса.
В палате Александр и Степан говорили долго.
Позже Степан перескажет ей не всё.
И Василиса, к собственному удивлению, не станет требовать.
Потому что увидит по его лицу: это был разговор не о ней вместо неё.
Это был разговор о двух мужчинах, которые слишком долго носили вину как форму верности мёртвым.
Но несколько фраз она всё же услышала, когда дверь скрипнула от сквозняка.
— Я доверил тебе дочь, — сказал Александр.
Степан ответил:
— А я влюбился в неё.
Василиса замерла в коридоре.
Пирожок в руке перестал существовать.
Бабушка тоже замерла.
Тётя Зина открыла рот.
Василиса резко подняла палец:
— Молчать.
Тётя Зина медленно закрыла рот, но глаза у неё стали размером с блюдце.
В палате наступила тишина.
Потом отец спросил:
— Это признание или явка с повинной?
Степан ответил тихо:
— Раньше я бы сказал — второе. Сейчас — первое.
Василиса закрыла глаза.
Сердце ударило так, что стало больно.
Он сказал.
Не ей.
Отцу.
Но не спрятал.
Не назвал “ошибкой”, “слабостью”, “плохой идеей”, “сложной ситуацией”.
Сказал: влюбился.
Александр долго молчал.
Потом произнёс:
— Она сама решит.
Степан:
— Знаю.
— Если она уедет?
— Буду ждать, если позволит. И жить, если не позволит.
Василиса почувствовала, как глаза наполняются слезами.
Тётя Зина рядом беззвучно схватилась за сердце.
Бабушка тихо прошептала:
— Господи.
В палате Александр сказал:
— Это лучше, чем я ожидал.
— Что именно?
— Что ты не сказал “не отпущу”.
Степан помолчал.
— Я хочу сказать это каждый раз, когда смотрю на неё.
Василиса прикрыла рот ладонью.
Степан продолжил:
— Но она не вещь, которую можно удержать. И не шанс исправить моё прошлое. Она… она Василиса.
Отец тихо усмехнулся.
— Да. Это отдельное испытание.
Василиса одновременно заплакала и захотела ворваться в палату с возмущением.
Сдержалась.
Реформы.
Тётя Зина прошептала:
— Я сейчас умру от романтики.
— Не смейте, — шепнула Василиса. — Нам ещё домой ехать.