Страница 120 из 129
— Давно.
Кира сидела на лавке у крыльца. Когда они подошли, она встала.
— Видела публикацию Левина, — сказала она. — И задержание. Видео уже везде.
— Как ты? — спросила Василиса.
Кира пожала плечами.
— Лучше. Хуже. По-разному.
— Честный ответ.
— Учусь у вас.
Она посмотрела на Степана.
Между ними повисла короткая тишина.
Потом Кира сказала:
— Я завтра уеду к сестре. На время. Следователь сказал, показания можно будет давать из города.
Степан кивнул.
— Это правильно.
— Да.
Она улыбнулась грустно.
— Знаешь, я долго думала, что если ты останешься здесь, значит, сломался окончательно. А теперь понимаю: ты здесь не потому, что проиграл городу. Ты здесь потому, что выжил.
Степан молчал.
Василиса почувствовала, как эти слова вошли в него.
Кира перевела взгляд на неё.
— Береги его. Но не слишком. Он от этого глупеет.
Василиса неожиданно улыбнулась.
— Уже заметила.
— И себя тоже береги.
— Постараюсь.
Кира подняла бровь.
Василиса вздохнула.
— Буду.
— Лучше.
Кира подошла и обняла её.
Не так, как после склада — из страха и облегчения.
Теперь иначе.
Тише.
Как прощание с той враждой, которая больше не нужна.
— Прости, — сказала Кира.
— Я не всё простила, — честно ответила Василиса.
— Знаю.
— Но уже не хочу держать вас врагом.
Кира закрыла глаза.
— Этого достаточно.
Вечером дом снова наполнился людьми.
Но теперь это был уже не штаб.
Скорее убежище после битвы.
На столе стояли чай, пироги, оладьи, бутерброды, бабушкин компот, тёти-Зинины пирожки и тарелка с яблоками. Участковый зашёл на десять минут и остался на час. Седых по телефону сообщил, что Белов официально задержан, человек у больницы дал показания, а запись Елены приобщают к делу.
Левин прислал сообщение:
“Третья часть выйдет утром. Ваша мать будет услышана.”
Василиса долго смотрела на эти слова.
Потом отложила телефон.
Она больше не хотела читать комментарии.
Не сегодня.
Сегодня она хотела слышать кухню.
Бабушку, которая спорит с Ниной о том, как правильно перевязывать руку Степана.
Мишку, который рассказывает Ване, что Архип теперь официально служба безопасности.
Тётю Зину, которая уверяет Павла Игнатьевича, что её сумка “всегда была тяжёлой для пользы дела”.
Киру, которая впервые за много дней ест пирог не через силу.
Степана рядом.
Он сидел не напротив.
Рядом.
И его колено иногда касалось её колена под столом.
Маленькое касание.
Никто ничего не говорил.
Даже бабушка.
Хотя Василиса видела, что ей стоит огромных усилий.
Позже, когда гости начали расходиться, Василиса вышла в сад.
Сумерки были мягкими. После всех дождей и пожаров воздух наконец пах просто травой. Не дымом. Не страхом. Не мокрой дорогой.
Она стояла у яблони, держа мамин кулон в ладони.
Степан подошёл через минуту.
— Я знал, что ты здесь.
— Предсказуемая?
— Уже немного родная этому месту.
Василиса посмотрела на него.
Слово “родная” задело.
Сильно.
— Я сегодня услышала её голос, — сказала она.
— Да.
— И теперь боюсь забыть, как он звучал.
— Не забудешь.
— Откуда знаете?
Степан подошёл ближе.
— Потому что теперь у тебя есть запись. Письма. Истории. Люди, которые её помнят. И ты сама.
Василиса кивнула.
— Папа сказал, что я похожа на неё.
— Это правда.
— Вы знали её только по письму и записи.
— Достаточно, чтобы понять.
Она улыбнулась слабо.
— Вы стали слишком уверенным в эмоциональных выводах.
— Опасное развитие.
— Очень.
Он встал рядом.
Некоторое время они молчали.
Потом Василиса сказала:
— Я сказала вам в больнице “я тоже”.
Степан не пошевелился.
— Да.
— Вы поняли?
— Да.
— Но я всё равно хочу сказать нормально. Не в коридоре, не после подслушанного разговора, не рядом с тётей Зиной, которая умирает от романтики.
Степан повернулся к ней.
В сумерках глаза у него казались темнее.
Василиса вдохнула.
— Я влюбилась в вас, Степан Орлов.
Он закрыл глаза.
Словно эти слова ударили не по нему, а в самую старую стену внутри — и та наконец дала трещину.
Когда он открыл глаза, в них было столько нежности, что Василиса почти пожалела о своей смелости.
Почти.
— Я влюбился в тебя, Василиса Королёва, — сказал он тихо. — Очень не вовремя. Очень неправильно. Очень сильно.
Она усмехнулась сквозь слёзы.
— У вас всё ещё проблемы с романтичностью.
— Почему?
— “Неправильно” можно было убрать.
— Но это правда.
— А “сильно” оставить.
Он улыбнулся.
— Сильно.
Она сделала шаг ближе.
— Вот так лучше.
Степан коснулся её лица.
— Можно?
Она подняла бровь.
— После всего вы спрашиваете?
— Теперь особенно.
Сердце Василисы сжалось.
— Можно.
Он поцеловал её.
Не осторожно, как в первые разы, когда между ними стояли запреты, страх и чужие обещания.
И не отчаянно, как перед опасностью.
А спокойно.
Глубоко.
Так, будто они никуда не спешат.
Так, будто после всех маршрутов, аварий, пожаров и разоблачений у них наконец появилась минута, которая принадлежит только им.
Когда они отстранились, Василиса прислонилась лбом к его груди.
— Я всё ещё могу уехать в Москву, — сказала она.
— Знаю.
— И вы всё ещё можете попросить.
— Позже.
Она улыбнулась.
— Упрямый.
— Учусь терпению.
— Плохо?
— Мучительно.
Из-за куста раздалось громкое:
— Га.
Василиса даже не повернулась.
— Архип, если ты сейчас расскажешь бабушке…
Гусь вышел из темноты в своей красной повязке “СБ” и посмотрел на них с профессиональным неодобрением.
Степан тихо сказал:
— Он на службе.
— Он сплетник.
— Это часть службы безопасности.
Василиса рассмеялась.
По-настоящему.
Легко.
И этот смех, кажется, услышали в доме, потому что в кухне тут же распахнулась форточка, и голос Марии Петровны донёсся до сада:
— Если вы там целуетесь, то Архип уже доложил!
Василиса закрыла лицо руками.