Страница 15 из 22
Глава 8
Слухи в нашей клинике распространяются со скоростью звука, опережая даже внутрибольничную
инфекцию и распоряжения Минздрава.
Я всегда это знала.
Но одно дело – знать, а другое – лично стать главным блюдом на этом празднике чужого
любопытства.
Я прибегаю в отделение на пару часов – чисто проконтролировать Савину после её краевой
отслойки и подписать пачку отчётов для Петра Вадимыча. На моих роскошных ста десяти
килограммах веса сегодня красуется новенький халат (прежний, увы, пал смертью храбрых в
неравном бою с тыквенным пюре).
Я величественно плыву по коридору, мысленно настраиваясь на тихий, стерильный час в
кабинете, как вдруг из ординаторской выплывает ОНА.
Ирина Сергеевна Зубова работает у нас в архиве, обладает зорким глазом стервятника и
языком, который перед употреблением явно вымачивают в серной кислоте.
– Надо же, Тамара Игоревна! – Зубова останавливается посреди коридора, картинно прижимая к
груди папку с историями болезней. Вокруг нас мгновенно, как по команде, замирают две
медсестры и интерн Петров. Все делают вид, что очень увлечены разглядыванием бахил, но
локаторы настроены на максимум. – В кулуарах-то шепчутся, а я не верила! Неужели правда?
Наша бесплодная Колодина теперь воспитывает детей любовницы своего бывшего? Какая… ирония
судьбы! Какое библейское всепрощение!
У меня внутри нехорошо ёкает. Вспышка чистой, неразбавленной ярости – нормальная реакция
организма на чужую глупость. Но портить новый халат об архивных стервятников не входит в мои
планы.
Останавливаюсь и разворачиваю к Зубовой все свои сто десять килограммов сертифицированной
уверенности в себе. Пространство вокруг нас ощутимо сжимается от уважения окружающих и
предвкушения эффектного зрелища.
– Ирина Сергеевна, – ласково, как тяжелобольному на обходе, улыбаюсь я. – Во-первых, слово
«бесплодная» оставьте для своего дачного участка, будете его вашему крыжовнику говорить.
Во-вторых, насчёт «детей любовницы». Мальчики – законные сыновья моего официального,
юридически подтверждённого мужа. То есть – мои законные пасынки. Так что моё «всепрощение»
подкреплено Семейным кодексом РФ, в отличие от вашего сомнительного присутствия в этом
коридоре в рабочее время. И в-третьих: если я ещё раз услышу, как вы обсуждаете мою личную
жизнь в «кулуарах», я устрою вам такую ревизию архивных фондов, что вы у меня до пенсии
будете пыль с картотек тридцать восьмого года кисточкой смахивать. Вопросы есть?
Зубова поспешно бледнеет, втягивает голову в плечи и, бормоча что-то про срочный вызов к
заведующему, трусливо эвакуируется в сторону лифта. Медсестры на посте синхронно выдыхают.
Интерн Петров преданно и восторженно смотрит мне в рот.
– Что встали, как фолликулы перед овуляцией? – рявкаю на публику. – Петров, марш в палату к
Савиной, мерить ей давление. Если оно будет выше ста двадцати – пойдёшь переписывать историю
болезни от руки. Три раза!
Коридор мгновенно пустеет, а я решительно захожу в свой кабинет, закрываю дверь на защёлку
и… прислоняюсь спиной к косяку.
Броня-то у меня в сто десять килограммов железная, спору нет, и ядовитые слова Зубовой
отлетели как от скалы. Но внутри сейчас вскипает такая буря, что никакие латинские термины
не помогают успокоить пульс.
Сплетни – хрен бы с ними.
Проблема в другом.
Зубова права в одном: юридически вся эта ситуация очень шаткая. Мать детей умерла. Отец в
учебке за тысячу километров, связь с ним односторонняя и по расписанию.
А я кто?
Официальная жена, которая десять лет не видела супруга и не имеет на руках ни одной
официальной бумаги, подтверждающей, что я имею право мыть попы этих малышей в своей
раковине.
Если завтра об этой истории пронюхает официальная опека – пацанов у меня отберут за пять
минут. Сдадут в распределитель и Дениса, и Пашку, и Сашку…
От одной мысли, что мелкого Сашку, который вчера так метко целился в меня жёлтой струёй,
заберут чужие тётки в синих пиджаках, у меня в груди что-то болезненно сжимается.
Нет. Мои малыши. Моё ОПГ.
Я за них уже триста рублей Журабеку на «Оптиме» отдала и фартук от Гуччи угробила, и их
теперь никому не отдам.
Решительно шагаю к столу, хватаю стационарный телефон и набираю внутренний номер главного
врача.
– Пётр Вадимыч, – без лишних прелюдий выдыхаю в трубку. – У меня ЧП юридического характера.
Мне нужен лучший адвокат по семейному праву в этом полушарии и юристы нашей больницы в
придачу. Срочно!
Через двадцать минут в моём кабинете разворачивается штаб по спасению многодетной мачехи.
Пётр Вадимыч, святой человек, лично притащил за шиворот нашего главного юрисконсульта
Михаила.
Мы зарываемся в документы, которые Олег оставил в сумке вместе с памперсами.
– Так, Тамара Игоревна, спокойно, – Михаил, очкастый циник со стажем, быстро перебирает
бумаги своими длинными пальцами. – Смотрите, что у нас тут. Ваш Олег, при всей его
дремучести, перед уходом на контракт сделал одну умную вещь. Вот. Генеральная нотариальная
доверенность от отца на ваше имя. С правом представления интересов детей во всех инстанциях,
включая медицинские и образовательные учреждения.
Я выхватываю листок. Точно. Синяя печать нотариуса, подпись Олега. Успел-таки, сообразил,
беглый мой гений.
– Это хорошо, – Михаил протирает очки. – Но есть нюанс. Доверенность – это не опека. А
поскольку Зубова уже наверняка накатала телегу куда надо из чувства патологической зависти,
ждите скорых гостей. В органы опеки уже поступил сигнал, что трое несовершеннолетних детей
находятся под присмотром посторонней женщины в условиях, потенциально опасных для жизни.
– Посторонней?! – я аж приподнимаюсь в кресле, отчего стол жалобно вздрагивает. – Да я им
такую «постороннюю» устрою, они у меня строем ходить будут!
– Тамара, тихо! – Пётр Вадимыч поднимает руку, призывая к порядку. – Михаил прав. Люди из
опеки приедут оценивать твою способность содержать и воспитывать детей. Твоя задача – лететь
домой опережающим темпом, навести там подобие стерильности и встретить комиссию при полном