Страница 1 из 22
Глава 1
– Скальпель, – раскрываю ладонь, и в операционной наступает та благодатная тишина, ради
которой люди вообще идут в медицину.
Ну или в киллеры, тут уж кому что ближе. Я же – хронический пацифист.
Ассистентка Анечка вкладывает мне в руку инструмент с таким благоговением, будто это не
кусок хирургической стали, а святой Граал, и я её понимаю.
На операционном столе сегодня не просто пациентка, а Наталья Юрьевна, тридцати шести лет, с
таким анамнезом, что три профессора из НИИ махнули рукой и посоветовали ей усыновление.
Наталья Юрьевна пришла ко мне с последней надеждой. Точнее, приползла в слезах, потому что
некто шепнул ей: «Иди к Колоде. Если Тамара Колодина не соберёт твою репродуктивную систему
заново, то не соберёт никто».
И вот я собираю. По пикселям. По миллиметрам.
Во мне сто десять килограммов чистой, харизматичной, сертифицированной Минздравом
уверенности в себе, и, когда я подхожу к операционному столу, даже пространство вокруг меня
сжимается от уважения.
Да, гормоны после моих собственных – неудачных, чтоб их подкинуло и прихлопнуло – пяти
попыток ЭКО десять лет назад знатно перекроили мой силуэт. Но вместо того, чтобы завернуться
в саван свободного кроя и ползти в сторону кладбища женского счастья, я решила нести свои
объёмы как королевскую мантию.
В конце концов, хорошего репродуктолога должно быть много. Пациенткам чисто психологически
легче утыкаться носом в мою монументальную грудь пятого размера, чем в сухую ключицу
какой-нибудь фитоняшки.
– Так, сосуд коагулируем. Аккуратнее, Анечка, не дыши на меня, у меня от твоего
ультрасвежего дыхания левый глаз дёргается, а нам ещё яичник вылущивать.
– Извините, Тамара Игоревна, – сипит из-за маски Анечка и действительно затаивает дыхание.
Я ювелирно обхожу спайку. На мониторе всё выглядит как космическая одиссея, только вместо
звёзд – фолликулы. Моя задача сейчас – сделать так, чтобы через год эта женщина пришла ко
мне на ведение беременности.
И я это сделаю. Потому что в операционной я – царь, бог и властная госпожа с манией
величия.
Здесь всё подчиняется мне. Инструменты ложатся в руку вовремя, мониторы пищат в идеальном
ритме, а капризная человеческая плоть послушно поддаётся моим пальцам.
Вот за это я и обожаю свою работу. Она предсказуема. Если ты врубаешь мозги и делаешь всё
правильно, на выходе получаешь результат, а не статус «всё сложно» в соцсетях.
– Ну вот и всё, красавица, – бормочу я, накладывая последний шов. – Иди к мамочке. Точнее,
становись мамочкой. Анечка, зашивайте, я умываться.
Снимаю перчатки с характерным шлепком. Пальцы слегка подрагивают – операция шла три часа,
спина тихо матерится на латыни, но в груди разливается это дебильное, абсолютно потрясающее
чувство выполненного долга.
Мы победили. Ещё одна галочка в списке спасённых надежд.
В предоперационной сдираю с себя маску и с наслаждением разглядываю в зеркале свою
физиономию. Ну ладно, физиономия слегка помятая, чепчик съехал набок, на лбу след от
завязок.
Но глаза горят.
Тридцать восемь лет – прекрасный возраст.
Мужчины? Дети?
Ой, умоляю.
Мой график дежурств расписан на четырнадцать месяцев вперёд, включая государственные
праздники и предполагаемый конец света.
Моя личная жизнь – это кот Иннокентий, который обладает редким даром не лезть к женщине,
пока она не насыплет ему премиум-корм, и огромная кровать с ортопедическим матрасом.
Мне отлично спится в пустой постели. Никто не храпит под ухом, не ворует моё одеяло, не
спрашивает в два часа ночи: «Том, а где мои синие носки?».
Мой бывший муж Олег десять лет назад наглядно доказал, что мужчины – субстанция крайне
нестабильная.
Когда после трёх лет совместной жизни, пяти кругов ада по клиникам и моих раздувшихся от
гормонотерапии килограммов выяснилось, что забеременеть я не смогу, Олег совершил
классический кульбит. Нашёл молодую, звонкую и, главное, фертильную.
Любовница забеременела с полпинка, Олег покаянно поплакал, стоя на коленях, а потом собрал
вещички и отчалил в туман строить новое гнездо.
Я погоревала ровно две недели. Посмотрела на весы, поплакала над результатом ХГЧ, а потом
заперла своё разбитое сердце в самый дальний сейф, выбросила ключ в медицинские отходы и
ушла в работу с головой.
И это было лучшее решение в моей жизни.
Работа меня не предаёт. Пациентки, конечно, иногда чудят, но они хотя бы не уходят к другим
репродуктологам, сняв все деньги с моей карты.
Выхожу в коридор отделения. На часах половина десятого утра, жизнь в клинике бурлит. Мимо
проносится интерн с безумными глазами и уткой в руках – романтика, как она есть.
– Тамара Игоревна! – из-за поста дежурной медсестры выныривает Людочка. – Там к вам в
тринадцатую палату поступила новенькая, посмотрите?
– Людочка, я только из операционной. Мой мозг сейчас состоит из кофеина примерно на ноль
процентов, а должен хотя бы на пятьдесят. Дай мне дойти до кабинета.
– Так это же Савина пришла, – заговорщически шепчет Людочка и косится на дверь заведующего.
– Настаивает на осмотре.
– Савина пусть посидит, отдохнёт, ей полезно, – беспечно отмахиваюсь я. – У неё двадцать
вторая неделя, всё штатно, просто её муж – паникёр, который при каждом её чихе ищет в
поисковиках симптомы родильной горячки у мужчин и трезвонит Вадимычу.
Иду дальше по коридору, и моё тело весом в центнер с гаком плавно покачивается в такт
шагам. Медицинский халат мне размера XXL сидит на мне как влитой.
Навстречу попадается пара будущих родителей – папаша держит жену за руку так, будто она
хрустальная ваза эпохи Мин, и бледнеет при виде меня.
Величественно киваю им. Успокойтесь, смертные, Тома в здании, все родят, никто не уйдёт
обиженным.
Но сейчас я закроюсь в своём кабинете, включу старую капсульную кофемашину, которая кряхтит
как столетний дед, но выдаёт сносный эспрессо, достану из заначки шоколадку (да-да, ту
самую, с орехами, которую мне вчера презентовала благодарная пациентка), устрою свои
роскошные формы в шикарном кожаном кресле, подаренном одним из счастливых отцов, и целых