Страница 58 из 74
Глава 17 Вот и свиделись, братец!
Светлая искорка в глазах Саши смахнула с меня всю неловкость. Я улыбнулся ей в ответ, и дальше мы шли молча.
Лес редел, сменяясь подлеском из орешника и колючего шиповника. До выселка Горючкина оставалось всего ничего. Мы заходили от огорода, где покосившийся забор почти вплотную смыкался с тайгой.
У самой ограды из-за досок донеслось глухое рычание. Я остановил Сашу, сам осторожно заглянул во двор сквозь широкую щель.
Вот так сюрприз. Посреди разорённой пасеки, у расколотой колоды, сидел медведь. Не матерый, а крепкий пестун года в полтора-два. Морда от носа до ушей в мёде, к шерсти прилипли труха, травинки и куски сот. Вокруг гудели ошалевшие пчёлы. Зверь жмурился, отмахивался лапой и всё равно лакомился.
Я плавно вскинул берданку и осторожно потянул затвор.
— Не стреляй, Андрей, — едва слышно шепнула Саша. — Это Тишка. Он свой.
— Что за Тишка? Сосед ваш, что ли? — спросил я и опустил винтовку.
— Сосед, — так же тихо ответила она. — В прошлом году повадился к нам на пасеку ходить, колоды драть. Дед сначала хотел его пристрелить, а потом пожалел. Глупый ещё, молодой. Сказал: раз Бог послал дитя тайги, то и обижать его не след.
Она шмыгнула носом и продолжила:
— Дед каждый вечер на лесной поляне, у старого пня, то мёд оставлял, то рыбу с реки. Тишка уговор принял: гостинец забирал, а к нам во двор не совался. Дед верил: раз он надел своим запахом пометил, ни волки, ни другие медведи к нам не сунутся. Думал, вырастет, хозяином тут станет…
Саша замолчала. Медведь громко чихнул, обтёр лапой липкую морду и ещё сильнее размазал мёд по шерсти.
— А вчера дедушки не стало, — сказала она почти беззвучно. — На полянку гостинец никто не отнёс. Вот он, видать, на запах сам и пришёл.
Тишка снова полез в расколотую колоду, а я убрал палец со спуска.
— Давай двор обойдём, Андрей, — Саша осторожно потянула меня за рукав. — Через ворота зайдём, а не здесь полезем.
У ворот я остановился. На примятой траве отпечатались свежие следы конских копыт и колеи от телеги. Развернулись прямо тут и ушли, похоже, в сторону тракта. Стало быть, станичники уже наведались и забрали тело Семёна Петровича.
Я посмотрел на Сашу. Она всё поняла без слов.
Дверь в избу была распахнута настежь. Мы шагнули внутрь. Жильё пасечника делилось на две просторные половины: тёсаные поставцы по углам, широкие лавки вдоль стен, тяжёлый стол посреди горницы.
В красном углу, под выцветшими рушниками, темнели старые иконы. Под ними на полке лежали богослужебные книги в потемневшей коже, с медными застёжками. Налётчики их почему-то не тронули: то ли побоялись чужой веры, то ли не заметили.
Всё остальное хунхузы перевернули вверх дном. Искали припрятанное золото, порох или ещё какое добро. Сундук выпотрошен, дверцы с поставцов сорваны, под ногами хрустели черепки битой посуды.
Александра перешагнула через перевёрнутую прялку и направилась в дальнюю комнату. Я двинулся следом, но остался в дверях.
Саша опустилась на колени у кровати, почти с головой забралась под неё. Скрипнула половица. Через минуту девушка выбралась обратно, сжимая шкатулку с потемневшей защёлкой.
Она села на край кровати, щёлкнула замочком и откинула крышку. На куске поблёкшего бархата лежали два венчальных кольца: массивное серебряное и совсем тонкое золотое. Рядом пожелтевшая фотографическая карточка. Сбоку тускло поблескивал серебряный Георгиевский крест на истрёпанной колодке.
— Батин крест, — тихо сказала Саша, поймав мой взгляд.
Она коснулась награды подушечкой пальца.
— За манзовский бунт, ещё в шестьдесят восьмом году даденный. А кольца их с матушкой. Дед Семён берег их шибко. Говорил, как замуж пойду, отдаст. А оно вон как вышло.
Она бережно закрыла шкатулку и спрятала за пазуху. Встала, отряхнула юбку от гусиного пуха и обвела взглядом разгромленную горницу.
— Только за этим и шла, — вздохнула она. — Сейчас кое-что из одежды заберу, а остальное пусть пока так лежит. Дедушку схороним, вернусь, порядок наведу. Может, и заберу чего. Только телегу надо раздобыть.
Саша принялась собирать вещи в узел.
— Надо заднюю дверь проверить, — сказал я. — Ту, что к ульям выходит.
В сенях Саша пошарила на полке и сняла три тяжёлых замка. Два положила на лавку, третий оставила в руке.
Я отодвинул засов и приоткрыл дверь на задний двор. У расколотой колоды было пусто. Тишка убрался в тайгу.
Александра отдала мне узел с одеждой, опустила засов на место, продела дужку замка в железные проушины и вдавила до щелчка. Забрав с лавки два других замка, мы пошли к выходу. На крыльце она притворила дверь амбарным замком.
Во дворе я помог ей задвинуть в пазы тяжёлую закладную доску. На улицу выбрались через калитку, и Саша заперла последний замок.
Усадьба была запечатана. Разорённое подворье осталось за спиной.
Мы снова углубились в лес, забирая чуть правее, к телеграфной просеке. Там идти легче: деревья вырублены, светлый коридор тянется почти ровной дорогой.
Вскоре впереди послышались голоса, звон инструмента и чей-то петровский загиб. Мы вышли на открытый участок и увидели артель наших, лончаковских казаков. Они чинили оборванную хунхузами линию связи.
Пётр Строганов, жилистый казак, нацепив на сапоги стальные когти-лазы, висел под верхушкой смолистого столба, обхватив его широким кожаным ремнём. Он скручивал концы медной проволоки. На земле двое распутывали бухту, а третий придерживал натянутую жилу длинной деревянной рогатиной.
— Вверх давай! вверх, едрит твою налево! — кричал сверху Пётр. — Тяни ровнее, Митрий, сейчас выскользнет!
— Бог в помощь, казаки! — негромко, чтобы не напугать верхолаза, окликнул я.
Они обернулись. Митрий утёр пот со лба рукавом и кивнул:
— Слава Богу, Андрей. А мы тут, вишь, после ночных гостей порядок наводим.
— Сильно попортили? — кивнул я на свисающие куски провода.
Со столба свесился Строганов:
— Да чтоб у них руки поотсыхали, у иродов! В трёх местах, почитай, жилу перехватили. Да ещё кусок саженей в десять с собой уволокли. Полдня возиться, пока скрутки надёжные сделаем да на изоляторы натянем.
Он прищурился, разглядев мою спутницу.
— О, никак Семёнова внучка с тобой? Здравствуй, Александра. Соболезнуем твоему горю. Почитали мы Семёна Петровича, хороший был старик. Упокой, Господи, его душу.
— Спаси Христос на добром слове, дядь Петь, — тихо ответила Саша.