Страница 57 из 74
— Ну… ты ж понимаешь, положим мы его на холмике недалеко от станицы, ты это место знаешь. Тут уж не обессудь.
— Понимаю, Степан Анисимович, — едва слышно прошептала Александра.
— Вот и ладно, — вмешалась Анна Григорьевна. — Ты, Андрей, собирайся пока. А мы пойдём, я Сашке одежду для леса справлю. Как будешь готов, заходи за ней на мой баз.
Женщины скрылись за калиткой. Я только бросился в дом собирать походную сумку, как в ворота снова забарабанили.
— Да чтоб вас всех! — в сердцах ругнулся крестный, который только-только хотел прилечь хоть на часок. — Кого там ещё нелёгкая принесла?
Олег распахнул калитку. На пороге топтались двое китайцев: Ли, которого в станице звали Лёшкой, и с ним ещё совсем молодой. Как звать, я не знал. Лёшка, кланяясь, быстро залопотал, просясь на работу.
Гнев Степана Анисимовича как рукой сняло.
— А, работники? Это хорошо, что пришли. Олег, проведи их к бане. Пусть крышу посмотрят, да в конюшне за навоз возьмутся.
Он подождал, пока они отойдут, и повернулся ко мне.
— Андрей, Богом прошу, не вляпайся никуда. Атаман строго-настрого приказал с полудня из станицы никого не выпускать. Но девке и правда лучше забрать ценные вещи, а то и след их простынет… В общем, береги себя и ее, и чтобы одна нога здесь, другая тоже здесь.
— Благодарствую, крестный, мы налегке быстро обернемся.
Я закинул за плечо берданку, проверил патроны в подсумке, прихватил сидор с припасами на один день и двинул к дому Анны Григорьевны. Сердце отчего-то стучало чаще обычного. То ли от предстоящей дороги, то ли от того, что идти мы будем вдвоем с Сашей.
У Анны Григорьевны я дождался Александру, и мы выскользнули огородами к лесу. Шли тайгой, тропами, которые когда-то показывал Илька.
Сначала молчали. Под сапогами хрустел сухой валежник, в кронах шумел ветер. Молчание давило, и я, чтобы хоть как-то его разорвать, кашлянул.
— Саша… А дед твой неужто так и не думал от старой веры отказаться? Крестный сказывал, что с отцом Филаретом о нём договаривался.
Сказал и тут же мысленно обругал себя. Господи, ну что за дурень. Деда её вчера зарубили, ещё земле не предали, а я с такими расспросами лезу.
Но Александра не рассердилась. Она шла рядом, глядя под ноги. Потом заговорила тихо, будто продолжая давний спор сама с собой.
— Дед Семен не то, что сам отказаться не хотел, так он, Андрей, до последнего дня и меня к старой вере привести пытался. А я не могла никак. Матушка моя, перед тем как Богу душу отдать, накрепко мне наказала: «Память отца своего, Сашенька, не предавай».
Она остановилась, аккуратно перешагнула через поваленную осину и продолжила, глядя куда-то сквозь стволы деревьев:
— Матушка ведь сама из староверок была. Дед её так с детства и воспитал. А как пришли на Уссури забайкальские казаки станицы рубить, она батюшку моего там и заприметила. Красивый он был, молодой, из первых переселенцев в Казакевичевой. Любовь у них приключилась большая. Дед Семён, как прознал, что дочь к никонианцу уходить собралась, лютовал страшно. Отрёкся от неё, проклял и на порог больше не пускал. Никогда не пускал.
Саша поправила сползший платок.
— Ушла матушка к отцу в Казакевичеву, обвенчалась в храме, всё как положено. Потом меня родила. Только недолго счастье её длилось. Когда мне третий год шёл, хунхузы совсем обнаглели. Из Маньчжурии тогда целыми бандами переходили по всей границе: посты жгли, людей резали, в полон угоняли. Батюшка мой строевым казаком был. Его сотня в верховьях реки китайскую фанзу-крепость брала. Там он и погиб, домой так и не воротился.
Она замолчала, словно снова увидела перед собой то, чего сама помнить не могла, но слышала, наверное, сотню раз.
— Матушка меня одна тянула, сколько сил хватало. Станичники, конечно, помогали, но тяжко было без хозяина в доме. Шибко она по батюшке тосковала, а к семи моим годам хворать начала. Чахотка её свалила. Из отцовской родни в Казакевичевой никого в живых не осталось, податься было не к кому. Поняла матушка, что до зимы не дотянет, взяла меня за руку и пешком на пасеку к своему отцу пошла.
Саша сглотнула.
— Дед как увидел её исхудавшую, слабую, не устоял. Сказал тогда: «Бог един, дочка. А то, как мы крест на себя кладём, двумя перстами аль тремя, за то уже на Большом Суде перед Ним Самим ответим». Принял он нас. Матушка ещё полгода в его избушке помучилась. Угасала на руках у деда и умерла.
Она прошла между двумя низенькими пушистыми пихтами.
— С тех пор мы с ним вдвоём на выселке и куковали. Он в своём углу по старым книгам молился, я в своём, по матушкиному наставлению. Чашки у нас разные были, ложки разные, чтобы посуду не пачкать. А жили справно. Любил он меня, Андрей… А теперь и его хунхузы извели.
Она замолчала, склонив голову, но шаг не сбавила.
У меня внутри как-то сжалось. Я смотрел на ее тонкий профиль, на выбившуюся из-под платка прядь волос, и видел перед собой красивую девушку. Даже сейчас, заплаканная, бледная, с горем в глазах. Судьбы-то у нас с ней очень похожи, оба мы, горя хлебнуть уже успели.
Хотелось найти нужные слова. Обнять ее, сказать, что она больше не одна, что я ее защищу от всех бед.
Но язык не поворачивался, я словно в ступор впал. Раньше и девушки-то у меня не было. Выходит, встань сейчас передо мной враг, я не спасую, и то уже проверено неоднократно. А вот как утешить девчонку, и не знаю совершенно. Во рту отчего-то пересохло. Мысли спутались. Нужно было сказать хоть что-то правильное, ободряющее, но ничего толкового в голову не лезло.
Я набрал в грудь воздуха, повернулся к ней и выдал, выдыхая:
— А у меня… тигр есть.
Александра замерла. Подняла на меня покрасневшие от слёз глаза и непонимающе хлопнула ресницами.
— Что?
Господи, как же мне захотелось провалиться сквозь землю прямо здесь. Девчонка душу мне наизнанку вывернула, рассказала про гибель всей семьи, а я ей: «Тигр есть». Вот не дурень ли? Дурень, первостатейный.
Я почувствовал, как мое лицо вспыхнуло и покраснели уши. Открыл рот, чтобы сказать, что сморозил глупость, но Александра, глядя на мою пунцовую физиономию, вдруг шмыгнула носом.
Уголки ее губ дрогнули и сквозь слезы пробилась едва заметная, живая улыбка.
— Смешной ты, Андрюша, — сказала она, — Спасибо тебе.