Страница 51 из 74
— Помню, ещё на Кубани, односум мой, Василий Игнатьевич, Царство ему Небесное, — крестный перекрестился, — стало быть батюшка Андрея, так тот тоже кашеварить умел знатно. Он лук как-то по-особенному сначала зажаривал, потом мясо добавлял, и только потом воды. Томил это все, а под конец уже пшена засыпал, да тоненько так сверху сало нарезал. Так что, Андрей, это у вас семейное! Духовито вышло, порадовал крестник! Громовская саломаха, стало быть.
Все засмеялись, продолжая уплетать наваристую похлёбку.
Утро пятого дня выдалось пасмурным. Небо затянуло серой пеленой, ветер сменился, потянуло сыростью. Верный признак, что скоро начнутся затяжные дожди.
— Вовремя мы, братцы! — скомандовал Степан Анисимович, поглядывая на небо. — А ну, сворачивай лагерь!
Подсохшие под гнётом пласты корья вытащили из-под брёвен. Теперь это были ровные листы, отличный материал для крыш. Мы плотно укладывали их пачками и накрепко увязывали верёвками, чтоб не рассыпались в дороге.
Грузили телеги основательно. На дно шли тяжёлые пачки корья, сверху бочонки с рыбой и солёным мясом дичи, да завёрнутый в холстины копчёный хариус. Последними закинули котлы.
Тяжело гружёные телеги скрипнули, колёса покатились по земле. Я ехал верхом на Громе в голове колонны, рядом с крёстным. Мы оставляли позади свежий сруб зимовья и увозили с собой дары тайги, добытые тяжёлым трудом. Артель возвращалась в Лончаково.
К станице подошли ближе к вечеру. Сразу направились к станичной площади. У правления нас встречал Огородник со стариками.
Стопки коры аккуратно сгрузили под навесы. Позже атаман сам распределит заготовленное по дворам. Дичь и рыбу сгрузили в ледник. Утром Огородник рассудит по справедливости и наделит семьи по числу едоков.
Когда подводы опустели, Прохор Мельников, утирая пот со лба, подошёл к нам с Олегом.
— Ты про уговор не забудь, — усмехнулся он, по-дружески хлопая брата по плечу. — Тёмного цвета чтоб!
— Сделаю, не боись, — устало, но довольно ответил Олег.
— А за кулеш, Андрюха, отдельное спасибо.
Мы обменялись крепким рукопожатием.
Сашка Меренский, проходя мимо, шутливо ткнул меня кулаком в бок:
— Бывай, повар таёжный!
Загнав опустевшую телегу во двор, мы принялись распрягать коней. Стояла странная тишина. Обычно стоило подъехать к воротам, как кто-нибудь выходил навстречу, а сейчас двор был пуст.
Степан Анисимович озадаченно огляделся.
— Не понял… Поля! — позвал он.
Ответа не последовало.
— Дома, что ли, нет никого? А ну, пошли глянем.
Мы втроём поднялись на крыльцо и прошли в сени. Переступив порог хаты, так и замерли.
Здесь словно царя-батюшку поджидали. На столе красовалась белоснежная накрахмаленная скатерть, накрытая угощеньями. Пелагея Александровна и Никитишна стояли у печи, обе наряженные в праздничные платья. И улыбались, на нас глядя.
Степан Анисимович растерянно стянул с головы фуражку.
— Это что за повод такой? — спросил он, переводя взгляд со стола на жену.
Пелагея Александровна шагнула навстречу с улыбкой.
— День сегодня особенный, Стёпушка, — мягко ответила она.
Никитишна, стоя чуть позади, закивала и смахнула платком набежавшую слезу.
— Да что за день-то такой, Поля? — Крёстный нахмурился, окончательно сбитый с толку новостями. — Вы чего удумали?
Вместо ответа Пелагея Александровна молча указала рукой на край стола.
Степан Анисимович проследил за её жестом. Мы с Олегом тоже вытянули шеи. Там, на самом углу белоснежной скатерти, лежал желтоватый конверт.
Первое, что бросилось мне в глаза, была надпись:
— От Громова Василия Игнатьевича.