Страница 46 из 74
— А хоть бы и к Агафоновым, — спокойно ответил я. — Тебе какая печаль?
— Печаль такая, что Любка нам не чужая. Я ей брат двоюродный. Просто так мы свою девку вам не отдадим. Поглядим, каковы вы будете, когда до дела дойдет. Готовьте спины, пришлые. Попотеть им сегодня придется знатно.
— Попотеем, не сахарные. Главное, чтобы вы лавки своими спинами не продавили, когда мы вас двигать будем. Бывайте, хозяева.
Я аккуратно отодвинул его плечом, и мы втроем прошли сквозь расступившуюся толпу.
— Слышал? — тихо спросил Прохор, когда мы отошли. — Братья ее это. Ждать нас там будут.
— Слышал, — кивнул я, надевая чекмень. — Значит, не дадим им скучать.
До Агафоновых дошли быстро. Над резными воротами их двора красовались березовые ветви. Возле коновязи уже стоял наш тарантас.
Степан Анисимович, расправил парадный чекмень, бережно принял из рук Пелагеи Александровны каравай на вышитом рушнике. Сашка Меренский, бледный как полотно, судорожно выдохнул.
— Ну, с Богом, — негромко произнес крестный.
Они втроем поднялись на высокое крыльцо и скрылись за тяжелой дубовой дверью.
Для нас началось томительное время. Мы с Илюхой и Прохором остались у забора. Вокруг двора собиралась местная молодежь. Козловские парни перешептывались и бросали на нас оценивающие взгляды.
— Гляди, Андрюха, пасут нас, — вполголоса процедил Илюха Бортеньев.
— Пущай пасут, — ответил я. — Мы гости. Стоим смирно, в занозу не лезем.
Время тянулось. Я пытался уловить хоть что-нибудь за закрытой дверью, но слышал только глухой шум голосов. А ну как дело не выгорит? Вдруг Игнат упрется?
Щеколда звякнула. Дверь широко распахнулась, и на пороге появился Степан Анисимович. Лицо у него было довольное. Каравая в руках не было. Значит, хлеб разрезали, согласие получено.
— Заходи, честная дружина! — зычно, на весь двор крикнул вахмистр.
— Ну, братцы, началось, кажись, — бросил я Прохору с Илюхой. — За мной.
Мы поправили пояса и быстро взлетели на крыльцо.
В горнице стоял густой запах свежеиспеченного хлеба, аира и казенной водки. Я поднял глаза на красный угол и перекрестился. Затем отвесил глубокий поклон хозяину дома, суровому Игнату Олеговичу Агафонову, сидевшему во главе стола, и его супруге Оксане Петровне. Прохор с Илюхой повторили мои движения.
Сашка Меренский, как и было велено, истуканом застыл у самого порога, опустив глаза в пол.
Путь к столу нам перекрыли. На длинной дубовой лавке, плечом к плечу, сидели козловские парни. Тот самый здоровяк со шрамом устроился в центре и нагло улыбался.
— Места заняты, лончаковские, — протянул он, даже не думая вставать. — Чего пожаловали-то? С пустыми руками за чужой стол не садятся.
В горнице повисла тишина.
Я сделал два шага вперед и остановился перед заводилой.
— Мы не на пустые доски смотреть пришли, хозяева. Мы пришли за сладкой ягодой, чтобы рода наши соединить да станицы сблизить. А коли место занято, так мы потесним. Дайте дорогу дружкам жениха.
— Ягода наша дорогого стоит, — хмыкнул парень со шрамом. — Коса у девки тугая, в нее много вплетено. Выкупать место придется. А силой вы нас тут не сдвинете.
— Силу мы на площади показали. Повторять нужды нет.
Я не отвел взгляда и сунул руку за пазуху. С глухим стуком поставил на стол запечатанную сургучом бутылку казенки.
— Вот вам ключ, братцы, от всех ваших замков. Отведайте-ка за здоровье молодых.
Я чуть наклонился к здоровяку и понизил голос так, чтобы слышал только он:
— Или у вас в Козловской все не эдак, да не так происходит? Бери магарыч, казак, и двигайся. Не порть девке праздник.
Здоровяк на миг опешил. Глянул на бутылку, потом на мое лицо. Игнат Олегович едва заметно хмыкнул в усы.
Парень со шрамом сгреб бутылку со стола и хрипло рассмеялся:
— А ты дерзкий, старшой дружка. Ну что ж, годится. Сидайте, лончаковские.
Они дружно сдвинулись, освобождая нам край стола. Мы с Прохором и Илюхой уселись плечом к плечу. Место было отвоевано. Я чуть повернул голову к Мельникову и едва заметно кивнул.
Прохор набрал полную грудь воздуха и таким басом затянул, что, казалось, дрогнули стены:
Ой, на Усури, да на реке широкой,
Повстречал казак девчину чернооку.
И в станице нашей, под зарёю новой,
Застучало сердце поступью суровой.
Пел он с чувством, заполняя голосом всю горницу.
Эх, вокруг неё он ходил три года,
Но казачья служба — дальняя дорога…
И простился парень, обнимал у двери:
«Только жди, родная, жди меня и верь мне».
Прохор сделал паузу, набирая воздух, и бросил на нас с Илюхой короткий взгляд. Мы были готовы и дождавшись нужного места, ударили в три голоса.
А на Усури! В станице Лончаково!
С похода я вернусь, пусть и не так скоро.
Я построю баню, построю дом дубовый,
Потянется дымок к зореньке багровой.
Вырастим мы сына, воспитаем дочку,
И не будем ставить мы на этом точку.
Когда песня сошла на нет, в горнице повисла тишина. Оксана Петровна уже утирала слезы уголком платка. Игнат Агафонов поднялся из-за стола. Взял чарку, до краев налил себе и Степану Анисимовичу.
— Добрые голоса. Крепкие, как погляжу, у вас хлопцы, — произнес урядник, признавая наше право сидеть за этим столом. Потом перевел взгляд на жениха. — Ну что ж, Александр, заходи и ты в дом.
Сашка наконец поднял глаза, дело было сделано.
Степан Анисимович подошел к столу. Игнат протянул ему широкую мозолистую ладонь. Вахмистр размахнулся, и раздался звонкий хлопок. Рукобитье состоялось.
После этого на стол легли наши подарки. Когда Пелагея Александровна развернула соболиный мех от Ильки, в горнице ахнули. Игнат бережно провел рукой по искрящейся пушнине и одобрительно посмотрел на Сашку. Такой зять выглядел уже не только желанным, но и состоятельным.
Из-за цветастой занавески, с румянцем на щеках, вышла Любаша. Она робко поклонилась сватам и быстро окинула взглядом расцветшего Сашку.
Застолье вышло недолгим. Старшие выпили по чарке и решили главное: свадьбу сыграют по осени, на Покров.
Когда мы выходили со двора Агафоновых, местная молодежь уже расступалась перед нами с уважением. Костя, тот самый главный заводила из местных, со шрамом на лице, стоял, разглядывая нас. Он окликнул меня, когда я проходил мимо.
— Бывай, кубанец. На свадьбе еще погуляем.