Страница 45 из 74
— Ну, посмотрим еще, кто кого. В тебе я уверен. Если до кулаков дойдет, будем стоять стеной. Если до песен, тоже будем играть так, чтоб у них в Козловской стекла дрожали. Ну как? По рукам?
Прохор поднялся и широко ухмыльнулся.
— По рукам, Андрей, это по мне. Чего ж не поехать, коли так? Покажем козловским, какие нынче в Лончаково казаки. Илюха Бортеньев тоже согласен, мы с ним уже говорили. Коней справных приготовим.
— Добре.
Я протянул ему руку. Прохор ответил крепким рукопожатием. Команда жениха была собрана, а это уже половина дела.
Утро Троицы выдалось праздничным. Станица преобразилась. Курени, заборы, наличники, ворота — все утопало в свежей зелени. С вечера казаки нарубили молодых березовых веток, и теперь Лончаково походило на лесную слободу. В воздухе стояли запах нагретой листвы, речная сырость и резкий дух скошенного аира.
На станичной площади собирался наш свадебный поезд.
Степан Анисимович восседал на вороном Абреке: парадный темно-зеленый чекмень, желтые погоны, медали на груди, фуражка с околышем чуть набекрень. На боку покоилась шашка в черненом кавказском серебре. Кажись, родовая, от деда ему осталась.
В легком тарантасе устроилась Пелагея Александровна. На коленях она держала укутанный в рушник каравай, а в ногах лежали подарки для Агафоновых. На козлах сидел довольный Олег.
Сашка Меренский был на своем гнедом. Новый чекмень сидел как влитой, сапоги начищены до блеска, на голове красовалась отцовская фуражка. Мы, трое дружек, выглядели его боевой свитой. У всех папахи, на поясах клинки, у Прохора и Илюхи за спинами имелись берданки, в гривы коней красиво вплетены зеленые ленты.
Вместе с нами в Козловскую на праздник потянулись и другие лончаковские: кто верхом, кто на телегах, с женами в ярких ситцах и шумной ребятней.
— С Богом! Трогай! — скомандовал Степан Анисимович.
Кавалькада двинулась по тракту. Земля уже просохла после весенней распутицы и вскоре крестный перешел на резвую рысь. Олег на козлах коротко свистнул, увлекая погодков. Мы пристроились следом, придерживая коней. Тракт загудел под десятками копыт, из-под колес тарантаса вились облака пыли. Кони всхрапывали, ловя весенний свежий ветерок. От такой скачки кровь сама закипала в жилах.
До Козловской добрались быстро.
Прибыли к началу службы. Оставив лошадей у длинной коновязи возле Николаевской церкви, мы шагнули под деревянные своды. В храме пахло разнотравьем. Пол был устлан аиром и луговой зеленью, иконы украшали березовые веточки. Толпа заполнила церковь так плотно, ближе к иконостасу мы протолкнулись с трудом.
Как раз началась Троицкая вечерня с особыми коленопреклоненными молитвами, которую служили сразу после литургии. Батюшка Филарет в зеленых ризах затянул первую молитву, и станичники опустились на колени.
После службы на залитой солнцем площади уже вовсю шумели гулянья.
Купцы из Хабаровки развернули длинные ряды. На прилавках пестрели отрезы чесучи и ситца, рядом лежали топоры, пилы, подковы, домашняя утварь. Из-за соседних прилавков тянуло запахом свежей выпечки.
Под дубами звенела гармонь-тальянка, козловские девчата водили хоровод. На другом краю площади молодежь затеяла забавы: сбруя звенела, казачата гоняли коней, а прямо перед нами собрался плотный круг зрителей. Оттуда доносились азартные крики.
— А ну глянем, чего там? — кивнул Прохор, поправляя ремень.
Сашке с крестным по статусу полагалось держаться степенно. Они остались у тарантаса, а мы втроем протиснулись сквозь толпу.
В кругу шли перетяжки. Двое садились друг напротив друга, упирались ступнями в дубовую доску, брались за крепкую березовую палку и по команде тянули. Кто кого оторвет от земли или заставит выпустить палку, тот и победил.
Сейчас развлекался здоровенный казак со шрамом на скуле. Он легко перекинул очередного соперника через доску и победно глянул на толпу.
— Ну, кто еще рискнет? Или уже перевелись охочие? — крикнул он, утирая пот с лица. — О, никак лончаковские пожаловали! Чего жметесь, гости дорогие?
Друзья за его спиной загоготали.
Прохор дернулся вперед, но я положил руку ему на плечо, остановив Мельникова.
— Обожди, дай сначала я попробую.
Я скинул чекмень, отдал Илюхе Бортеньеву и остался в одной рубахе. Шагнул в круг. Козловский здоровяк ухмыльнулся, оценив мою сухую фигуру.
Мы уселись на землю, уперев подошвы в доску. Я перехватил гладкую палку. Толстые, как сардельки, пальцы здоровяка легли рядом.
— Держись, лончаковец, да гляди не порвись, — хохотнул он.
— Давай, потяг! — крикнул судья из стариков.
Козловский рванул сразу, со всей дури, рассчитывая выдернуть меня первым рывком. Я не стал тянуть на себя. Чуть подался вперед, дал слабину и в ту же секунду резко откинулся назад, включая ноги и спину.
Здоровяк потерял равновесие, дернулся, а встречный рывок вырвал его с места. Он нелепо кувыркнулся через голову, подняв пыль.
Лончаковские взвыли от радости. Козловские притихли.
Я поднялся, отряхнул шаровары и протянул руку здоровяку. Тот, красный как рак, руку проигнорировал, вскочил сам и сплюнул в сторону.
— А ну, дай я! — в круг шагнул еще один местный, шире первого в плечах, настоящий медведь.
Я собирался сесть снова, но меня отодвинула крепкая рука. Прохор Мельников скинул чекмень и шагнул к доске. Обернулся ко мне и подмигнул.
Они уселись. Сцепились руками в палку.
— Потяг!
Тут уже никаких хитростей не было. Тянули на силу. Два молодых быка уперлись ногами в доску так, что она затрещала. Мышцы на руках Прохора вздулись, лицо побагровело, на шее проступили жилы. Козловский хрипел, пытаясь перетянуть его на себя, но Прохор сидел как вкопанный.
Секунда, другая, еще. Прохор с глухим рыком начал медленно отгибаться назад. Козловский медведь заскрежетал зубами, спина дрогнула, руки ослабли. Он выпустил палку.
В толпе раздался восхищенный свист. Прохор тяжело поднялся, бросил палку и протянул руку поверженному сопернику. Тот, к его чести, ухватился и встал.
Мельников также забрал свой чекмень из рук Илюхи.
— Годится, старшой, — выдохнул он, утирая пот.
Мы уже собирались уходить к своим, как путь преградила тройка местных парней. Среди них был тот самый первый, со шрамом, которого я перекинул через доску.
— Ловкие вы, лончаковские, на площади-то, — процедил он. — Только мы вас приметили. К Агафоновым, небось, свататься намылились? За Любкой?