Мое чужое имя

Глава 2. Лазар

Я поднимаюсь по ступеням, как по дороге на эшафот. Каждый стук каблука о камень отсчитывает секунды. Я знаю, что здесь семьдесят три ступени вверх. А значит и семьдесят три секунды до прощания и начала.

Кто-то ускоряется и открывает мне дверь, кто-то проскакивает вперед, чтобы занять место, ведь невеста входит последней.

Стены здесь прохладные даже в теплый день и такой плотный запах ладана, что кажется, его можно потрогать. Перешептывания стихают. В тишине можно услышать треск свечей. Темные лики на стенах смотрят на меня, как на очередного гостя, они видели сотни таких, как я, и переживут еще столько же.

Перед тем как оставить меня у входа, отец крепко и по-стариковски сжимает мою руку. Он не смотрит мне в глаза. Мать, смахнув слезу и кивнув, следует за ним.

Мой будущий муж уже стоит у алтаря. Высокий, в черном, спиной ко мне, и не оборачивается, пока я иду. Шаги отражаются от стен и возвращаются мне в голову набатом. Я успеваю рассмотреть его плечи и коротко стриженный затылок. Он стоит так, будто врос в этот пол столетие назад и стал одним целым с камнем.

Когда я подхожу, он поворачивается и слегка опускает голову в мою сторону, чтобы видеть мое лицо. Ни слез, ни радости, только спокойное смирение, которое нужно нам обоим.

Я видела его лицо три недели назад. Тогда оно было деловым, и сейчас оно такое же. Не думала же я, что оно должно поменяться? Глаза серые цвета воды в каменном ущелье, которая течет глубоко и почти не пускает в себя свет. Он смотрит на меня несколько секунд без улыбки. Слегка кивнув в знак приветствия, встает ровно и возвращает взор к алтарю.

Священник читает на старом языке. Я узнаю отдельные слова: раб божий Лазар, раба божия Мина, во веки веков, но как и остальное, они проходят мимо, словно ветер. Над нашими головами держат венцы. Золотые, тяжелые, и в свечном свете, проникающем сквозь большие окна, они кажутся пылающими.

Я думаю не о Боге.

Я думаю о том, что меня венчают сразу всеми способами, какие придумали люди.

Перед отъездом мама повязала мне красную нить. Она осталась традицией от тех, кто верил в дурной глаз еще до икон. У входа в церковь старуха высыпала мне под ноги горсть пшеницы, она пришла от тех, кто молился земле. Теперь молитва, венцы, крест от тех, кто пришел потом и накрыл все это куполом. Никто ничего не отменил. Все лежит слоями, одно поверх другого, и меня связывают сразу всем.

Слишком много нитей.

Я перестаю быть просто привязанной, я становлюсь опутанной, как муха в паучьем коконе.

Еще одно — хлеб. Кто больше откусит, тот глава дома. Я откусываю маленький кусок, не претендуя на главенство и зная свое место. Он откусывает большой, почти не стараясь. Гости смеются. Он поворачивается ко мне и улыбается губами, но не глазами.

Где-то в первом ряду я ловлю взгляд женщины в черном кружеве и с седеющими темными волосами. Его мать. Она не смотрит на сына. Она долго и внимательно смотрит на меня без зла, но и без тепла. Так смотрят не на невестку. Так смотрят на того, кто пришел, чтобы остаться, не пытаясь ничего завоевать.

Я отвожу глаза и смотрю на носы туфель, слегка выглядывающие из-под платья.

Священник называет нас мужем и женой.

— Поприветствуйте семью Радонич, — говорит он, и я впервые в жизни слышу, как меня зовут чужой фамилией.

Снова машина и серпантин. Вереница черных автомобилей спускается вниз друг за другом, как муравьи.

Полчаса и мы на месте. На широкой террасе накрыты столы. Белые скатерти, белый фарфор, белые цветы. Все так, как я однажды мечтала. Над головой цветут яблони. Солнце теплое. Недалеко кларнет вторит трубе, и все это так красиво, что у меня сводит горло.

Я сижу во главе стола рядом с ним. Между нами расстояние в пару ладоней. Достаточно близко для тех, кто сидит дальше. Достаточно далеко для нас.

Гости подходят поздравлять, и я невольно различаю два мира. Наши — Павловичи, соседи, родня из долины. У них большие руки, праздничная одежда, красивые платья, некоторые женщины в платках, и все они громкие и теплые. И Радоничи в темных костюмах с тяжелыми часами и тихими голосами. Между двумя мирами невидимая черта, которую все чувствуют и никто не переступает. Мои не лезут к его, его не комментируют моих. Лишь только мы, мои родители и его мать знаем правду.

Среди подошедшей к нам группы мужчин один выделяется. Он почти ростом с моего мужа, но чуть ниже, с темно-русыми волосами и слишком красивый, будто его лицо собирали по линейке. Только на левой щеке тонкий белый шрам от скулы к подбородку. Словно кто-то однажды провел по щеке ножом, порез зажил, но остался напоминанием.

— Бра-а-ат! — мой муж встает со своего места и обнимает мужчину.

— Лазар, — тот хлопает его по спине, потом поворачивается ко мне и кивает. — Мина, поздравляю.

Брат не целует щеку, как другие, но он берет мою руку и целует запястье. Прямо над красной нитью.

Что-то во мне останавливается, и сердце пропускает удар, будто кто-то в груди нажал паузу.

Я смотрю на его шрам. Он так близко, что я вижу его рисунок, и не могу отвести глаз. Брат мужа что-то говорит мне, но я не слышу.

— …у тебя должны быть сильные гены. Этой семье нужен красивый наследник, — доносится конец фразы, которая, наверное, должна быть шуткой. И я улыбаюсь, потому что тоже должна.

Он отпускает руку и отходит. Мое сердце возвращается в прежний ритм.

Я выдыхаю, сбросив все на усталость. Я не спала, плохо ела, день длинный и тревожный, поэтому вполне нормально, что голова может кружиться. Сев на свое место, прячу руку с красной нитью в складках платья на коленях, сама не зная зачем.