Мое чужое имя

Глава 1. Утро

Проснувшись под утро, я не могла уснуть дальше, хотя знала, что вчера поздно легла, а сегодня меня ждет длинный день. Чем выше вставало солнце, тем лучше были видны трещинки на потолке. Та, что в левом углу, появилась, когда мне было семь, посередине — когда мне было девять, вон та — в тринадцать. Каждый год мама счищала с потолка пыль большой щеткой и подкрашивала, но эти трещины все равно вылезали. Как морщины, которые заполнили тональным кремом. Ты можешь их не видеть, но все равно знаешь, что они там есть.

Этим утром я намеренно не смотрю на шкаф в углу комнаты, игнорируя его существование.

Где-то далеко проезжает машина. Ветка яблони бьет по стеклу от порыва предрассветного прохладного ветра. Я поворачиваю голову в сторону, но вижу не пышный майский цвет яблонь, а пену, в которую превратилась русалочка после смерти.

Тяжело вдохнув и не выдержав этого нарастающего в груди напряжения, встаю и иду на кухню, чтобы попить. Если я ничем не займу руки и голову, то сойду с ума.

По пути на кухню задерживаюсь у стены, где на меня смотрят два одинаковых веснушчатых лица с фотографии. Провожу по ним большим пальцем, будто стерев пыль, которой там нет, и прислушиваюсь к дому. Мама тоже уже не спит, о чем-то перешептывается с отцом, но слов я не различаю.

Стакан чуть теплой воды, кубик сахара и капля лимонного сока.

Спустя несколько минут раздаются босоногие шаги. Я поворачиваю голову, но мама не успевает скрыть то, что у нее внутри, но все равно пытается, растягивая на лице улыбку. Кого она хочет этим обмануть, себя или меня? Кому будет легче? Ей, мне или отцу?

— Мина, доброе утро, — она целует меня в макушку и слегка треплет рукой по волосам, как в детстве. — Ты чего не спишь? Иди полежи еще немного.

— Привет, — в ответ я натягиваю такую же улыбку. Все понимают, что это как музыка на "Титанике", который уже идет ко дну. — Птицы шумели. Не смогла уснуть.

Ложь, в которую мы все сейчас себя окутываем, превращает нас, несчастных людей, в тех, кто хотя бы попытается испытать то, что должны были бы.

Через минуты быстрого завтрака, душа, одинокого кофе в своей комнате дом начинает заполняться людьми.

Мое безмолвное отражение в зеркале становится сначала чуть бледнее, когда на него наносят тон, потом на нем заново прорисовывается лицо. Брови, глаза, скулы, губы и обязательно румянец. Такой же, как внутри яблоневых цветов.

Когда все готово, мама снимает с вешалки платье, подносит ко мне, а потом помогает надеть.

Застегивая мне пуговицу за пуговицей, она то и дело заглядывает в зеркало через плечо, чтобы посмотреть, как я выгляжу. Положив руки мне на плечи, мама слегка растирает мне кожу ладонями, будто хочет согреть, и шепчет на ухо:

— Ты сильнее, чем думаешь.

— Я знаю. Спасибо. Оставишь меня одну?

Она кивает и уходит.

В зеркале все та же я. Веснушки, родинка на шее, шрамик на ключице.

Сегодня будет много тех, кто увидит меня впервые. И только один человек, которого я увижу второй раз.

Под окнами сигналит машина. Черная, хотя я думала и, наверное, даже надеялась, что будет белая, как платье невесты. Но в этом доме свои правила. Черная машина, толстые затонированные стекла, водитель в черном костюме, который молча открывает мне дверь и ждет, когда я поправлю подол и сяду. Родители едут отдельно, следом. Я смотрю в заднее стекло, как наш дом становится меньше, а потом и вовсе исчезает за поворотом.

Сначала машина едет мимо полей, на которых пробиваются первые посевы, а потом уходит вверх. Серпантин вьется по горам, как змея. Я смотрю то вперед, то пытаюсь рассмотреть машину родителей в боковом зеркале. А потом выглядываю в сторону. Внизу — наша долина, которую я покидаю и с которой, наверное, даже не успела попрощаться. Где-то внизу блестит Морава, как брошенный в зеленый лесной мох нож. Вдоль горной дороги все те же пышные яблони. Их лепестки срываются и падают, как снег.

Еще совсем недавно, кажется, я плакала бы от счастья. Свадьба не была целью жизни, но почему-то с ранних лет я представляла ее в мельчайших подробностях. Все тот же май, все те же яблони, все то же белое платье, цветы, которые потом обязательно забрала бы домой, теплое солнце над нами, церковь, в которой я принесла бы клятву. Все это есть, но не мое. Иногда жизнь дает тебе ровно то, о чем ты мечтала, и забирает за это все остальное.

Я на мгновение закрываю глаза и в темноте под веками вижу лицо Иваны. Она любила эту дорогу. Лет в десять, тайком от родителей, мы катались тут на велосипедах и скатывались вниз, отпустив руль. Когда нам было четырнадцать, мы ехали тут с родителями святить пасхальные яйца, и она опустила стекло и высунула голову на ветер, и волосы ее летели назад, и она кричала что-то, что я не смогла разобрать. Мать ругалась, отец смеялся. Я держала ее за талию, чтобы не вывалилась.

Сейчас я хочу опустить стекло и крикнуть. Но не знаю, что кричать. И ветер за окном не для меня.

На последнем повороте машина замедляется и без спешки подъезжает к уступу между скал. Дальше пешком по высоким ступеням, где на площадке даже отсюда видны белые стены монастыря Святого Луки. На лестнице уже стоят люди в черном и темно-красном. Сверху, против света, они кажутся не гостями, а воронами, рассевшимися на ступенях.

Шофер выходит и открывает мне дверь, а я ведь даже не знаю его имени.

Мне не сбежать и не сделать шага назад, только вперед.