Мороз и пепел

40

Трокич чувствовал себя совершенно разбитым, поспать ему удалось всего пару часов, и урчание двигателя полицейской машины, ползущей по обледеневшей после снегопада дороге, действовало на него усыпляюще.

Только он собрался накануне улечься пораньше, в надежде, что хотя бы во сне его не будут преследовать жуткие фотографии обожженной Анни Вольтерc, как Пушок вскочил на диван и деловито заблевал его в трех местах. Не исключено, что сделал он это в отместку за то, что хозяин не дал ему прописанные ветеринаром безумно дорогие пищевые добавки. Как бы то ни было, еще полчаса пришлось убить на чистку и просушку дивана, после чего Трокич провалился в тяжелый сон. Снились ему горящие дома и кролики пепельного окраса, а проснулся он в холодном поту.

Машина остановилась на окраине Морслета перед обшарпанным, покосившимся зеленым деревянным домиком с белыми оконными рамами, казавшимся совершенно неуместным на фоне добротных соседних коттеджей. Оглядев неподстриженные кусты и криво уложенную на дорожке плитку, Трокич решил, что снег скрывал под собой неухоженный и поросший дикорастущими растениями сад. Имя хозяина дома было выведено фломастером большими буквами на красном проржавевшем почтовом ящике, из которого торчали заиндевевшие на морозе рекламные листовки, еще больше придававшие дому нежилой вид.

– Старое синее ведро с болтами, системы «Форд», у въезда на участок, – заметил Якоб, когда они шли по садовой дорожке к дому. – Что ж, начало многообещающее. Сдается, однако, дома никого нет. – Он кивнул в сторону опущенных жалюзи.

– На часы посмотри, нормальные люди еще спят, – ответил Трокич и постучал в дверь.

Дерево отозвалось длинным раскатистым звуком, словно где-то в отдалении прогремел гром. Такой трудно не услышать.

Он постучал еще раз.

– Откройте, полиция!

Дверь приоткрылась, и из-за нее выглянула бледно-желтая морщинистая физиономия с глазами цвета цемента и застывшей струйкой слюны на подбородке. Увидев двух полицейских, хозяин открыл дверь пошире, нервно теребя ее край двумя пальцами с длиннющими загнутыми ногтями.

Трокич понял, что его ожидания не оправдались. Габриэлю Йенсену недавно перевалило за шестьдесят, но выглядел он на все восемьдесят. Почти совсем лысый, сгорбленный, он крепко стискивал руками перекладину ярко-синих ходунков на колесиках.

– Криминальная полиция, – Трокич показал жетон. – Мы хотели бы задать пару вопросов.

– О чем?

– Об убийстве восьмилетнего Лукаса Мёрка. Вы, вероятно, слышали об этом.

– Да как не услышать, все новости по телевизору только об этом и вещают. Золотые времена для журналистов, правильно я говорю, прости господи! Но я его, ей-богу, не убивал.

Он перевел взгляд на ходунки, смахнул прилипшую к губе крошку себе в рот и стал ее сосредоточенно мусолить, исподлобья поглядывая на полицейских.

– И все же, если вы не против, мы бы хотели поговорить с вами, – сказал Якоб. – Мы понимаем, что сейчас еще рановато, но надолго вас не задержим.

Габриэль Йенсен демонстративно вздохнул, губы его сложились в брюзгливую гримасу.

– Да-да, конечно. Только мне бы пивка сначала, иначе руки будут дрожать до чертиков. Да вы проходите в дом, а то здесь дует адски в такую дерьмовую погоду.

Он распахнул дверь, развернул ходунки и двинулся внутрь дома. Когда свежий морозный воздух остался по ту сторону двери, в нос полицейским ударил тошнотворный букет помойки и пота. М-да, уборка и личная гигиена у Йенсена явно не в приоритете.

Хозяин провел их по темному коридору в маленькую кухоньку со светло-желтыми стенами и такого же цвета плиткой на полу. В мойке высилась груда грязных тарелок с засохшими объедками. Вдоль стены были свалены пивные банки датского и иностранного происхождения, пустые коробки из-под пиццы и пакеты от попкорна. На полу длинными рядами расположились пластиковые мешки с мусором. Во многих местах из мешков просочилась гнилая жидкость, обезобразив пол пятнами всех цветов и размеров. Мешки источали невыносимый смрад. В дальнем правом углу кухонного стола стояла клетка с сонным волнистым попугайчиком, который с завидной периодичностью долбил клювом по решетке.

– Вам не предлагаю, – хмыкнул хозяин и достал из холодильника бежевую банку «Элефанта»[21]. – А пожрать у меня нечего.

– А соцработники к вам не приходят? – спросил Якоб.

– Я этим сучкам запретил здесь появляться. Чертовы бабы везде суют свой нос и учат меня жить. Но я вообще нечасто выхожу из дома с тех пор, как сломал бедро и поимел перелом со смещениями и прочей гадостью. И никак эта сволочь не желала правильно срастаться, так что у меня теперь некоторые проблемы с передвижением. Брат раз в неделю приходит, запасы пополняет. Иногда и мусор выносит.

Габриэль Йенсен уставился на мешки на полу, как будто сам изумился, что они там оказались.

– Ну вот, шесть пакетов накопилось. Значит, он завтра придет. Ты слыхал, Чикчирик? Завтра кормежка будет. – Он засмеялся, подмигнул птице в клетке и посмотрел на Трокича. – А вы откуда взялись-то?

– Навели, – честно ответил Трокич.

– И кто же навел? Уж, наверно, кто-то из тех, кто недавно видел меня. Божечки милостивый… Впрочем, я не удивлен. Раз судим – навек осужден.

Трокич решил, что пора перейти к делу.

– Я знаю, что вы были осуждены за неподобающее поведение много лет назад. Но мы пришли по другому поводу. Нам стало известно, что у вас есть энтомологическая коллекция. Точнее, коллекция жуков.

– Ну и? Это что, незаконно? Желаете посмотреть?

– Чуть позже. Погибший мальчик, Лукас, очень интересовался насекомыми, особенно божьими коровками. Они ведь формально тоже к виду жуков относятся. А у нас в стране наверняка немного любителей такого специфического собирательства.

– Мне об этом ничего неизвестно.

– Нам также интересно, что вы можете рассказать об Айгиле Риисе. Его-то вы помните?

Серые глаза Габриэля Йенсена потемнели, и он сделал большой глоток пива. Потом вытер губы и рыгнул.

– Верно. Айгиля я хорошо помню.

Он уставился в некую точку на потолке и сидел теперь с отсутствующим лицом.

– Но при чем здесь то дело? Не я же его утопил. Он самоубился.

– Вы навели следствие на его родителей и сообщили, что во всем виноваты они. Почему вы это сделали?

Он засмеялся и пожал плечами:

– Я думал, они этого заслуживают.