Страница 127 из 171
Несколько часов проходят, как миг. Юна сидит с чаем на террасе, следит за приготовлениями в поход, улыбается Гууку, и только она сама знает, сколько сил вложено в то, чтобы удержать эту улыбку на лице, не дать ей осыпаться крошкой под ноги. Юне начинает казаться, что и рожать она будет в его отсутствии, и даже мысль об этом уже пугает. Одно присутствие Гуука во дворце, и Юна чувствует себя всесильной, когда его нет – она ходит поникшей, всё на ворота поглядывает, вроде, нормально функционирует, виду не подаёт, но всё равно, как под рёбрами без него тянет, чувствует. Гуук этот страх и грусть видеть не должен, Юна ему улыбается, шлёт воздушный поцелуй и подбадривает. Ее Дьявол отправится в бой с ее именем на устах и вернётся с победой. Юна его дождётся, ведь даже время над их любовью не властно.
Осеннее солнце готовится ко сну, близится час расставания, Юна, кусая губы, уговаривает себя не расклеиться прямо перед всеми, не дать слабину и направляется к стоящему рядом с Мамонном и ждущему ее супругу. Ани просто зарылась лицом в грудь Хосрова, и они уже как пару минут застыли статуей во дворе. Порой все слова кажутся лишними – Ани то, как сильно по нему скучать будет, своими объятиями показывает, Хосров ей то же самое каждым биением своего сердца только для нее доказывает.
– Закат нынче кровавый, – поднимает лицо к небу Юна, борясь с предательскими слезами, не позволяя им наружу вырваться, и останавливается напротив мужа.
Небо затянуто красной пеленой, ни единой тучи. Солнечный диск уже вплотную приблизился к горизонту, Юна видит, как от него вверх тянутся полосы света, а сам горизонт, поглотив солнце, окрашивается в огненно-красный цвет, заставляя сердце сжиматься то ли от красоты, то ли от непонятного страха, просочившегося внутрь с момента, как солнце покинуло небесный свод. Весь двор полон воинов, выдвигающихся за ворота повозок, Юна ничего не слышит, она стоит напротив Гуука, словно в коконе, в который ничего не проникает, который ничто не пробьёт. Эти пара жалких минут – всё, что осталось девушке до того, как любовь всей ее жизни выйдет за ворота. И пусть небо ее пугает, Юна на этом зацикливаться не будет, она своего любимого на этом же месте даже спустя года дождётся.
– Вернитесь ко мне живым, мой господин, – протягивает ему руки девушка, а Гуук опускается на одно колено и, притянув ее к себе, прислоняется лбом к ее выпирающему животу.
– Береги маму и веди себя хорошо, – просит ребёнка мужчина.
– Вернитесь ко мне живым, мой господин, – повторяет дрожащими губами Юна. Она держится уже почти шесть часов, все свои силы на то, чтобы по швам не разойтись, тратит, но Гуук, уходя, зацепит эти нити, Юну, как тончайшую парчу, распорет.
Гуук поднимается на ноги, смотрит на нее пристально, никаких объятий, они стоят в расстоянии шага, его не сокращают.
– Вернитесь ко мне живым, мой господин, – Гуук чувствует нотки раздражения в ее голосе. Чувствует эту злость на судьбу, жизнь, только не на него.
– Ты дождись, – притягивает ее к себе Гуук, прислоняется лбом ко лбу. – У меня нет выбора, я вернусь, потому что я хочу взять малыша на руки, потому что хочу тебя ещё раз обнять. Ты не говоришь, не показываешь, но я всё вижу, любовь моя, и то, что у тебя внутри творится, чувствую.
Они так и стоят пару минут на фоне красного неба, лбом ко лбу, прикрыв веки, пальцы с пальцами сплетены, в своём коконе, в который ничего извне не проникает.
Воины готовы отправляться, уже взбираются на коней, Гуук следует их примеру, а Юна гладит Маммона:
– Приглядывай за ним, – шепчет. – Верни мне его, – просит.
Воины двигаются к воротам, Юна следит за тем, как ее любимый покидает Идэн. У самых ворот Гуук оборачивается и ловит последний воздушный поцелуй, на который неизменно отвечает улыбкой. Как только массивные ворота закрываются за воинами, Юна разворачивается и горделивой походкой, высоко задрав подбородок, мимо слуг и стражи идёт к себе. Она с трудом отрывает прибитые гвоздями к полу ступни, оставляет за собой кровавые следы, но продолжает буквально за шкирку тащить лохмотья себя вперёд, уговаривая не развалиться прямо в коридоре. Она даже успевает легонько улыбнуться выбегающей из соседних с ее покоев прислуге со сменным бельем, терпеливо ждёт, пока стража, поклонившись, распахнет перед ней двери спальни, и перешагивает за порог.
Стоит девушке услышать характерный щелчок закрывающейся за спиной двери, как она сползает на пол и, прикрыв ладонями лицо, громко всхлипывает. Здесь, в их общей спальне, можно не держать маску, не изображать достойную правителя супругу, у которой кости из камней высечены. Здесь можно быть собой, а именно умирающей от разлуки, оставшейся один на один с этим пульсирующим внутри одиночеством, когда как во дворце проживает двести человек, а ей нужен только один.
А закат и правда кровавый, Юна утирает мокрое от слёз лицо и смотрит в окно, продолжая сидеть на полу. В воздухе пахнет кровью, и это не фантазия расстроенной беременной девушки, Юна чувствует её запах вперемешку с запахом пепла. Так пах дом Джихёна, когда она его покидала. На сердце не спокойно, но Юна валит это на разлуку, не хочет думать о плохом, о том, что ее Гуук может вернуться не на коне.
***
Гуук с армией присоединяется к отбивающимся войскам на пятый день после того, как покидают Иблис. Он вместе с Хосровом и приближёнными военачальниками взбирается на холм, по которому проходила теперь уже разрушенная стена, и всматривается в долину, покрытую чёрным расплывающимся пятном вражеских войск.
– Где эта мразь? – оборачивается он к командующему флангами вместо Арслана Зауру.
– У себя отсиживается, ни разу за эти дни его видно не было. Войска ведут полководцы и его союзники, – докладывает высокий мужчина крепкого телосложения, который получил неожиданное повышение.
– Что и следовало ожидать от крысы, – сплёвывает под сапоги Гуук, – ну раз он сам вылезать не хочет, мы его выкурим, – кивает он Хосрову.
– Оборону наши неплохо держали, – говорит Хосров. – Я думал, потерь будет больше, но мы потеряли только четыре приграничных села.
– Бохайа видели? – спрашивает Гуук про верного помощника Чжу, с которым сталкивался один раз во время похода на Север.
– Нет, и его не видно, – отвечает Заур.