Страница 42 из 78
Глава 14
Когда вдалеке прогрохотал первый выстрел, работа, если говорить честно, ещё не началась — два электрика вытаскивали из кладовок бухты разнокалиберных проводов и какую–то мелочевку, вроде клемм и зажимов, еще двое ушли на поиски подходящей батареи, а Дубинец самолично отправился за Корбутом.
Внутри мастерской пахло пылью, ржавым железом, старой смазкой, угольной крошкой и битым кирпичом. На полу лежали осколки стекла, и сброшенный с полок разнообразный мусор — какие–то старые ремни, медные обрезки, мотки проволоки, засаленные тряпки и почерневшие от времени фарфоровые изоляторы. Над головой, в дырах от сорванных взрывной волной кровельных листов, синело небо.
Шесть ящиков со 152–мм снарядами так и лежали в кузове «полуторки» мертвым грузом. Без провода, аккумулятора и средств инициации это было не оружие, а просто деревянные гробы с тронутыми ржавчиной стальными чушками, неспособные ни остановить, ни хотя бы напугать немцев. Я смотрел то на бухты кабелей, наваленных на верстаки, то на яркий солнечный свет, льющийся через выбитые рамы, и чувствовал, как где–то под рёбрами поднимается злое, вязкое, совершенно бесполезное раздражение. Всё было правильно придумано. Всё можно было сделать. Только война, как всегда, не стала ждать, пока мы закончим приготовления.
— Не успеваем, — проворчал Климчук, стоявший чуть в стороне.
Я успел только обернуться к нему, чтобы что–то сказать, когда с западной стороны донёсся звук выстрела из легкой полковой пушки. Через несколько секунд прозвучал второй выстрел, чуть смещённый по направлению.
Электрики подняли головы.
Гаврилюк резко повернулся к выбитым окнам.
Климчук замер с пучком проводов в руках.
— Началось! — выдохнул я.
То, чего мы так ждали и боялись — 1–й батальон 130–го пехотного полка 45–й немецкой дивизии начал штурм города.
Я вышел наружу, в пыльный двор между мастерской и грудами искореженных рельсов. Воздух над станцией уже прогрелся, но в нём ещё чувствовалась утренняя свежесть.
С запада снова ударили пушки. Раз. Второй. С небольшими паузами, во время которых расчёты поправляли прицел, подносили снаряды, заряжали и дергали спусковой рычаг. Работали обе наших «полковушки» — пока еще спокойно, четко и размеренно.
— Похоже, что Чернов встретил немцев, — произнёс я, не отрывая взгляда от западной стороны, хотя увидеть что–то за рядами покалеченных домов не мог.
Потом послышались звуки пулемётных очередей. Резкие, словно кто–то рвал плотную ткань.
— О, пулеметы в ход пошли, — сказал Гаврилюк, чуть повернув голову, ухом к звуку. — Судя по скорострельности — немецкие.
— Наши тоже отвечают, — уточнил я, прислушиваясь к треску. — Слышишь, как строчат?
— Ага, наши «ту–ту–ту», а немецкие «тррр–тррр», — образно описал услышанное Гаврилюк. — Понеслась, стало быть, душа в рай. Атака началась, а мы тут… колупаемся.
Он усмехнулся без веселья. Звуки боя становились плотнее — в дуэль вступали всё новые и новые пулеметы. И скоро там долбило не менее полусотни стволов, как наших, так и немецких. Между очередями бухали полковые пушки, и по слегка сбившемуся, ставшему чуть более нервным, ритму я догадался: что–то произошло. И тут к пулемётам добавились винтовки.
Сначала отдельные выстрелы, почти теряющиеся в общем треске. Затем их стало больше. Много больше. Одиночные хлопки начали сливаться в один мощный звук, в котором чувствовалась работа десятков, а может уже и сотен бойцов с обеих сторон.
— Похоже, немцы вперед рванули, раз винтовки в ход пошли, — проговорил я, стараясь, чтобы голос звучал как можно более спокойно, хотя в душе бушевала настоящая буря.
Гаврилюк медленно выдохнул сквозь зубы.
— Да, кажись, сцепились. А мы? — Гриша повернулся ко мне, и в его глазах мелькнуло то, что я сам старался не выпускать наружу. — Мы здесь стоим.
— Мы здесь не просто так стоим, мы ждём, пока эти шесть ящиков перестанут быть дровами с железяками внутри — возразил я, хотя в тот миг это прозвучало почти смешно.
— Ждём, — хмуро повторил Гриша. — Хорошее слово, когда там сейчас немцы к окопам подходят.
Я не нашёлся, что ему ответить. Мне самому жутко хотелось немедленно рвануть туда, на западную окраину, к Чернову, к понятному делу: залечь, целиться, стрелять, менять позицию, снова стрелять. Это было опасно, но просто и ясно. Однако сейчас мое место было здесь, у недоделанных фугасов — их изготовление было важнее парочки лишних стволов на передовой.
Новые звуки в общей какофонии я вычленил не сразу.
В ровном гуле разгоревшегося боя, в котором переплелись треск очередей, буханье пушек и резкий перестук винтовок, послышались звонкие хлопки.
— Миномёты, — произнёс я, чувствуя, как по спине неприятно проходит холодок, совсем не связанный с утренним ветерком. — Немцы подтащили минометы. Давят на оборону всеми имеющимися средствами.
— Не проломили еще, стало быть? — уточнил Гаврилюк, не отрывая взгляда от западной стороны.
— Вряд ли. Если бы прорвались, звуки были бы другими, — отозвался я. — Пулеметы бы уже захлебывались, лупили длинными очередями, а пушки либо смолкли бы, либо били бы почти без пауз.
Я резко развернулся и вошёл в мастерскую.
Двое электриков стояли и смотрели на меня. Не испуганно, а вопросительно, как смотрят работяги, которым надо решить, стоит ли возиться дальше с устройством, если в нем уже нет особой нужды. И не пора ли хватать винтовку и бежать на передовую.
— Чего встали? — резко окликнул я их. — Продолжайте работу!
Седоватый электрик вздрогнул, словно его ударило током, и сразу продолжил зачищать изоляцию на проводе.
Климчук, закинув автомат на спину, возился с какими–то клеммами, не обращая внимание на выстрелы за окном. Пётр не нуждался в отдельном приказе. Он просто встал рядом с электриками, и начал делать то, что требовалось.
— Петя, — обратился я к нему. — Проследи за мужиками, чтобы не филонили. Если мы опоздали на первую серию, то вполне можем успеть ко второй.
Климчук бросил на меня быстрый взгляд. Кажется, он не понял аналогии, но на всякий случай утвердительно кивнул.
Я снова вышел наружу, и звуки боя будто бы сразу стали ближе, отчётливее, резче. Солнце поднималось выше, освещая разбитые здания станции, исковерканные рельсы, почерневшие доски, вагонные колёса, валяющиеся в пыли, как пустые катушки от ниток.
Гриша стоял у переднего крыла «полуторки» и напряженно вслушивался. На его лбу проступили капли пота, хотя утро ещё не было жарким.
— Меня так и тянет туда броситься, — сказал Гаврилюк, даже не пытаясь прятать злость. — Слышишь и стоишь. Как привязанный.
— Слышу, — отозвался я и жестко добавил: — И стою.
— Поехали бы туда, — хмуро бросил он. — Два дополнительных автомата — неплохая подмога.
— Там сейчас и без нас есть кому стрелять, — возразил я, глядя на западную сторону. — Два автомата в таком бою ничего не изменят. А если мы бросим мастерскую, шесть снарядов так и не превратятся в фугасы.
Он скривился, но спорить не стал. Просто сильнее прижал «МП–40» к груди, будто автомат был не оружием, а якорем, удерживающим его возле мастерской. Я понимал его слишком хорошо. Мои пальцы тоже периодически сами собой соскакивалис предохранительной скобы на спусковой крючок, но я повторял себе одно и то же: не дёргайся, стой на месте, не беги туда, где твоё появление ничего не решит, держись за единственное дело, которое имеет смысл.
И тут затрещало на северо–западе.
Гораздо тише, чем у садов. Без пушек и минометов. Сначала оттуда донеслись звуки пулемётных очередей, менее плотные, чем на западной окраине, но отчётливые. Затем посыпались винтовочные выстрелы.