Изменитель

— Ибаррури, – подсказал вынырнувший референт.

— Да, правда был, – согласился дон Балтасар.

Брежнев обнял Балтасара и поцеловал в губы с таким каким-то сильным чмоком, что дон Балтасар покрылся мурашками.

— А давай еще! – сказал Брежнев и вновь поцеловал дона Балтасара. – Помнишь Ибалури? Вот это баба! – обернулся Брежнев к референтам и добавил с блаженством: – Мы с ней тут на Восьмое марта выпили и закусили! И как все вместе взяли и запели.. Да так запели, что остановиться не могли.

У Брежнева навернулась слеза. Он с укором покосился на свою свиту, и его охватила истерика, а все присутствующие почувствовали себя неловко. Еле-еле собравшись с духом, Леонид Ильич буквально выпалил:

— Какие мы раньше песни пели, товарищи! Какие песни! – и, утирая платком слезы, побрел к дверям правительственной ложи, сопровождаемый охраной.

— А где же твоя Кармен? – услышал Толик вопрос однорукого Эухенио.

— Послушайте, Эухенио, а почему вас, собственно, интересуют обстоятельства моей личной жизни? Почему, когда я с кем-либо говорю, вы обязательно возникаете рядом и делаете вид, что совсем не слушаете, о чем мы ведем беседу?

— Анатолий, сегодня ты появился рядом с нами и встрял в наш разговор. У тебя мания преследования, сходи к врачу..

— Эухенио! С врачами у меня все в порядке, я раз в год прохожу диспансеризацию и даже баканализ на всякий случай сдаю! И вам бы тоже его не мешало бы сдать. Какой у вас там паразит внутри ворочается – вот что хотелось бы узнать!

— Там все давно чисто! – сказал Эухенио. – Ну а где ты сейчас работаешь?

— Хорошо, я отвечу и на этот ваш вопрос. Полагаю, вы считаете, что отвечать я вам обязан. Но на этот раз свою обязанность я свяжу и с вашей. Итак, встречный вопрос: Эухенио, вы вообще свои слова мне говорите? Или кто-то вас научил? Вы без суфлера что-нибудь из себя представляете? Или, возможно, вы действительно озвучиваете мысли того паразита, что живет у вас в прямой кишке?

Эухенио помрачнел, затрясся и стал превращаться в маленького неказистого человечка.

Толик знал, где у старика больное место. И с наслаждением нажал на него.

— А что, кстати, произошло с вашей рукой? Отвечайте! – настаивал Толик.

Эухенио был в состоянии, близком к обмороку. Дело в том, что, с тех пор как старику оторвало руку под Мадридом, он не мог вспоминать этого без психического срыва и поствоенного синдрома, который так и не прошел за те годы, что он отшакалил в Москве.

По правде сказать, и у Толика были неприятности с руками. Когда в 1947 году его родителей посадили, тетка переписала Толику дату рождения, доказала в НКГБ, что он не сын своего отца, и тем спасла ему жизнь, иначе бы его отправили в спецдетдом. Но на всех фотографиях, где его держали либо мать, либо отец, тетка отрезала их фигуры. Так он и запомнил самого себя в детстве – улетающего к потолку с помощью отрезанных рук.

— А чьи это руки? – как-то спросил он тетку.

— Да неизвестно кого, – отмахнулась она.

Другое дело Эухенио. Казнили не его, а его руку.

Она лежала где-то в братской могиле на окраине занятого франкистами Мадрида. Лежала не по своей воле. А по воле обстоятельств, которых Эухенио стыдился. Он проявил малодушие и оставил свою колонну. Но за это не пострадал, а удостоился лишь временного презрения товарищей. Очередь из итальянского автомата отсекла его руку, когда он показал спину врагу.

И вот теперь Эухенио интересовали моменты из личной жизни Толика!

Толик выпалил со злостью:

— Итак, вы хотели узнать, где моя жена? Там же, где и жена Рамона Меркадера, и это не КГБ, это Пятницкая, 25!

В глазах Эухенио вспыхнула ненависть.

Он презирал и искренне ненавидел таких, как Толик.

А Толик – таких, как Эухенио.

Но едва этот разговор закончился, Толик увидел, что к дону Балтасару подошла актриса Павлова. Тесть сразу стал серьезен. Она что-то стала выговаривать ему, а он кивал, соглашаясь, и даже сказал фразу, которую Толик расслышал отчетливо: «Святой Фирмин погиб, но не отрекся от своей веры. Так чем я хуже него?»

Но как только зять направился к ним и это заметил дон Балтасар, разговор закончился и они уставились на журналиста.

— Это муж моей дочери, Анатолий, – пояснил дон Балтасар Павловой.

— Я его знаю, этого котика. Читала даже что-то про себя, – сказала та и сама представилась: – Изольда Паисьевна.

— Я смотрел ваши фильмы..

— Очень любезно, но, впрочем, котик, сегодня мы будем внимать звукам революции. Я ведь помню все, что они сейчас начнут нам показывать! – завелась Павлова. – Я хочу вам сказать..

В это время заиграла дагестанская музыка и гости ринулись фотографироваться с румяным поэтом Расулом Гамзатовым.

— Идитэ ко мнэ всэ! Всэ идитэ! – призывал горец и испанцев тоже.

— Ко мне, упыри! Ко мне, вурдалаки! – нарочито громко произнес Толик.

А над залом полетело по громкоговорителям: «Республиканский комитет коммунистической партии Дагестана приветствует коммунистов героической Анголы!», «Ударники-пастухи из Тувинской АССР шлют пламенный привет расточникам-ханинговальщикам Советской Латвии!», «Камчадальские косторезы приветствуют стахановцев-ударников по сбору морошки из Мурманской области!».

Толик пришел к служебному входу у сцены и хотел было пройти в гримерную к Рэйзену, но стоявший тут же комитетчик преградил дорогу:

— Сейчас не получится, но у вас есть возможность позвонить.

Охранник указал на настенный телефон. Толик набрал номер гримерки.

— А, это ты? – услышал он голос Артура. – Я сейчас хожу в гриме по закулисью и настраиваю себя на ленинский драматический экстаз, так что, пожалуй, толком потолковать не получится, но я жду твоей оценки. Мне это важно, так что появись после занавеса..

2

Толик еле протиснулся на свое место в партере, рядом с каким-то бодреньким мужиком, на лацкане комбинезона которого блестел орден «Знак почета». На кресле, указанном в билете, лежала авоська с хрусталем.

— Так это ваше место? А я думал: не придут. У меня в сумке посуда хрустальная, мне ее дали вместе с орденом. У нас в Мокшанске такой красоты, что у вас в Москве, нет и доярам такого не дают.. – сказал мужичок.

Лицо этого провинциала было сугубо мрачным. На дояра он походил меньше всего, а больше всего – на какого-нибудь адепта темной религии: очень смуглый, с погубленным то ли ударом молота, то ли даже ножом носом.