Изменитель

Глава 19 Часы Балтасара

7 ноября 1977 года.

Кремль. Дворец съездов

1

Дворец съездов казался Курским вокзалом в час пик. Множество людей в национальных и профессиональных костюмах все подходили и подходили к центральному входу. Какие-то делегации двигались с флагами в руках. В толпе танцевали лезгинку и гопак. То тут, то там звучали гармошка и зурна. Гуцулы шли с огромными горнами, оглашая Кремль утробным гласом Карпат.

Эта почти карнавальная толпа змеей вливалась во дворец, и всем, кто находился в здании, было любопытно, кто же сейчас вынырнет из Троицкой башни и удивит своим костюмом или танцем, песней или выправкой.

Кто были эти люди – взаправдашние танцоры и певцы? Что за далекий край прислал их в самое сердце мирового коммунизма? Кто проложил их путь во Дворец съездов и вселял радость в их открытые лица?

В этой самой толпе оказался и дон Балтасар. При таком раскладе ему следовало бы нарядиться танцором фламенко или арагонской хоты, но он был в обычном костюме и мечтал пройти в зал незамеченным. Однако при входе во дворец его окружили старые знакомые.

— Ба, а вот и дон Балтасар!

Испанец оглянулся и, обнаружив своих земляков Эухенио и Санта-Круса, решил пояснить очевидное.

— Пришел вот на оперу..

— Говорят, что «Красный Октябрь» – шедевр Инцкирвели. Его даже сравнивают с «Волочаевскими днями» Ивана Дзержинского, – стал нахваливать постановку Эухенио.

— «Одно из величайших творений нашего времени» – так по крайней мере написала «Правда», – раскрыв газету, процитировал Санта-Крус. – И неизвестно, сотворит ли в будущем человеческий гений хоть что-нибудь подобное.

— Не удивлюсь, если так. Ведь Инцкирвели еще при Сталине начинал. Это будет настоящий праздник искусства, – соглашался Балтасар.

— А на банкет не останешься? – спросил Эухенио.

— Конечно, останусь.

— Мне по большому секрету сказали, что будут лучшие сталинские вина: хванчкара, мукузани, «Алазанская долина», киндзмараули, кахетинское номерное. А для ветеранов кое-что из испанских.. – стал выдавать банкетные тайны Эухенио.

— Неужели риоха? – глаза дона Балтасара загорелись.

— Ну да! И балык, и стерлядь, и черная икорка! Пей, гуляй, веселись!

— А я вот на банкет не пойду, – сказал Санта-Крус, – что-то печень шалит. Просто сяду в партере и приготовлюсь к этому важному зрелищу.

— Нам больше достанется! – весело крикнул Эухенио.

Все старые знакомые Балтасара сползлись в тот день во дворец. Тут были и те, с кем он покидал Испанию, и те, кого встречал на дорогах России, и всякие тайные люди, которые где-то проплывали сквозь его судьбу, задевая его бортами, кормой, а то и израненным брюхом.

Эухенио принадлежал и к тем и к другим. Он не был сталинским волком, как Балтасар, но был сталинским шакалом. Политическая зоология наделила его совсем другими повадками. Начетчик и фарисей, Эухенио хорошо знал свое место на древе политической эволюции. В принципе уступчивый и заискивающий, временами он был невыносим и считался в своем кругу редкостным мудаком. А Санта-Крус вообще держался особняком и лишь иногда появлялся на цэковских раутах и юбилеях.

Для Балтасара же любой московский земляк был почти братом, поэтому, зная характер Эухенио, он тем не менее очень тепло обнял его и сказал:

— Как же давно не виделись! Скучаю по всем.

— Негоже нам, старикам, забывать друг друга, – согласился Эухенио. – Ведь столько крови мы пролили на далекой родине. Столько мостов сожгли.

Неожиданно мимо дона Балтасара прошмыгнул тот самый Фитиль, что приходил в гости. И тут только слепой не заметил бы, что Эухенио чуть-чуть изменился в лице.

— Тебе знаком этот человек, что прошел сейчас рядом?

— Нет. Не знаю я, кто это! – отмахнулся Эухенио.

Во дворце было многолюдно, и потому Эухенио то и дело раздавал рукопожатия. Один из тузов, невероятно раздобревший и оплывший до размеров какого-нибудь Вия, поздоровался с ним и сказал:

— А что же к нам на Старую площадь, в международный отдел не захаживаете? Там у нас для вас столько предложений! Такие идеи являются! Тут, знаете, не один час говорить! Не один час! Есть и совсем запредельные темы.

Эухенио расплылся в блаженной улыбке. Он что-то пролепетал про загруженность работой в испанской компартии и борьбу не на жизнь, а на смерть. Ему доставляло удовольствие, что говорили именно с ним, а не с Балтасаром. Он чувствовал свою значительность и всем своим видом показывал, каких высот достиг.

А собеседник, проникшись всей этой чепухой, блаженно произнес:

— Говорят, опера-то гениальная! Ведь то, что свершил за свою светлую жизнь Владимир Ильич Ленин, то, что свершают миллионы последователей его дела, – это, товарищ Эухенио, не на сто лет даже, это на века и тысячелетия!

— А может быть, даже и на миллионы лет, – завелся Эухенио.

— Через миллион лет у него яйца окаменеют, как у динозавра, – услышал Балтасар за спиной и сразу понял, что это Толик.

— Это ты про кого? – встрепенулся Эухенио.

— Не про того, про кого вы подумали, – уточнил Толик.

Балтасар обернулся и, злобно посмотрев на зятя, спросил:

— А ты как сюда попал?

— По удостоверению журнала «Театр», эта ксива – вездеход, – пояснил Толик. – Да к тому же я обещал исполнителю партии Ленина Артуру Рэйзену, что приду к нему в гримерную после всего этого..

— Чего этого? – насторожился Эухенио.

— Этого вдохновенного музыкального праздника самого человечного человека, – раздраженно съязвил Толик.

Балтасар хотел спросить Эухенио про личность человека со Старой площади, но тут, сопровождаемый охраной и свитой, к ним подошел сам Брежнев. Он был в маршальском кителе телесненького розоватого цвета, отчего издали казалось, что форма сшита из человеческой кожи.

Испанец вспомнил, что именно в розовый цвет зять выкрасил мундир на портрете генсека.

Вся левая часть груди Леонида Ильича была бронирована планками орденов, а три звезды Героя Советского Союза висели почти на плече. На узле черного галстука мерцала бриллиантами маршальская звезда. Генсек был похож на шагающий надувной матрас. Он что-то рокотал себе под нос, так что казалось, что вставленный ему в горло ниппель потихоньку спускает воздух и старик сдувается. От того ли, что он действительно «прохудился», или от вечного спуска воздуха Леонид Ильич как-то безвольно смотрел по сторонам. Найдя взглядом Балтасара, блаженно улыбаясь, он ткнул пальцем в испанца и сказал:

— А я вас помню – вы же были с товарищем Долорес Ибалури.