Изменитель

Да, это был он – герой «Опасного лета» тореадор Луис Мигель Домингин. Высокого роста, сухой, подтянутый, с прямой спиной, испанец получал удовольствие от превосходства над Толиком, и его длинное лицо излучало надменность. На иностранце был темно-синий пиджак, под пиджаком – джемпер. Водку они пили в том самом коктейль-холле, где ровно сорок лет назад Соколов танцевал с Галей Войтовой.

В 15:00 в ресторане было еще тихо, и Толик, надев наушники, легко выставил параметры записи, направив длиннющую металлическую ручку с микрофоном к лицу испанца.

За соседним столом Де Лаурентис о чем-то говорил с президентом Всемирной ассоциации кинопродюсеров. Заметив Домингина, они кивнули ему, и он им.

— А где же Лючия.. то есть сеньора Бозе? – спросил Лаурентис.

— Устала от всего, – пояснил тореадор и спросил уже Толика: – Ну что, начнем?

— В России тоже любят корриду, но по-своему, – включив неуклюжий магнитофон, сказал Толик. – Наш композитор Щедрин написал балет «Кармен», а балетмейстер Григорович поставил его в Большом театре с Майей Плисецкой в роли Кармен. И ведь неплохо получилось. По-своему, по-русски, но тоже ведь коррида, тоже быки.

— Коррида – это столкновение со случайностью. И я несколько раз видел, как смерть приближалась ко мне вплотную. Пусть и в образе быка, которому отступать некуда. На круглой арене вы вдвоем, а остаться должен только один.

Рассуждая, Домингин попивал «Столичную». Он философствовал о корриде де лос торрес не как о театре, а как о религии с элементами опасного ремесла. Он даже высказался, что его раздражает, как часто к людям его профессии относятся словно к дрессировщикам и циркачам, а ведь они самоубийцы ради забавы зрителей.

Толик согласился, но тут же разозлил собеседника разговором о книге своего кумира Хемингуэя, отдавшего лавры славы молодому сопернику Домингина – тореадору Антонио Ордоньесу. Он и сам вдруг стал нахваливать этого Ордоньеса, хотя видел лишь его фото и просто поверил строкам писателя.

Когда же испанец попросил его остановиться, Толик продолжил мусолить тему, явно неприятную собеседнику.

Домингин набрал воздуха и, выслушав все обидные выпады, стал с презрением говорить о Хемингуэе, считая, что тот ни черта не понимал в быках, а уж тем более в манере боя тореадоров на арене. Постепенно, показывая Толику спекуляции автора, Домингин принялся делать только жесткие выводы, распаляясь и переходя чуть ли не к нецензурной брани. Но и Толик не уступал ему, разжигая страсть.

— Вы знаете, Луис, у нас часто говорят, что в действительности коррида имеет много уловок и сам путь тореадора отчасти рассчитан на театральный эффект. Ведь так? Ну конечно же! Ну что эти ваши быки? Это ведь малолетки с подпиленными рогами. Их прикармливают гормонами. Даже наркотиками пичкают, чтобы затуманить взгляд. Ну разве это быки, а не бараны? Ну разве это опасная профессия? Бык-то обречен. А вы окружены толпой вооруженных людей и только добиваете это растерянное животное..

— Да, есть у профессии и темная сторона, тут вы правы, и тотализатор даже, особенно в Мексике, где, как и на ипподроме, возможны нечестные ходы. Но быки, пусть с подпиленными рогами и очумевшие от гормонов и наркотиков, так же как вы или я, не больно-таки думают о скорой смерти. Я знал много друзей по арене, которые во время жесткого боя ломались и позорно бежали с арены. А публика им вслед свистела, улюлюкала и бранилась: «А ну, беги домой к мамочке, она тебе трусы поменяет, срань!»

Домингин взглянул на саркастического Толика и вдруг, встав со стула, небрежным жестом расстегнул брюки и приспустил их. На животе испанца, над трусами, были огромные шрамы от рогов.

— Не опасная профессия? У многих быков есть свое благородство – они обычно предупреждающе бьют копытом, а потом только бычатся и ударяют тебя в верхнюю часть бедра.

Толик был ошарашен поступком Домингина, а тот продолжал:

— Вот, смотрите сюда! Видите? А если бы бык попал выше? Травма в живот была бы верной смертью от брюшного воспаления. Рога-то страшно грязные, бык ими роет песок на арене. А до этого успевает и проткнуть живот лошади. И грязь с кровью кобылы он сует тебе в живот.. И вот тогда ты понимаешь, чего стоит эта жизнь и чего она не стоит! Это не кто-нибудь, а мы, тореадоры, поставили памятник Флемингу, создавшему пенициллин, который помогает нам выживать. Никакой ваш Григорович с его вшивым Большим театром не идет ни в какое сравнение с тем, что делает на арене тореадор. Во-первых, это истина. Это не поставлено. Это балет, который пишут тореро, его ассистент и бык весом в тонну. Это лучшая хореография в мире, з а которую иногда отдают жизнь и всегда платят кровью! Вы, я вижу, сами ей ни за что не расплачивались. Может, оттого, что у вас нет осознания краткости бытия? – Домингин застегнул брюки и, сев, вновь пригубил «Столичную». Толик заметил, что тореадор пил водку так, как пьют вино.

— А что происходит с быками, если они все же побеждают тореадора? – не унимался Толик.

— Их все равно убивают. Если дать выжить такому быку и потом пустить на арену, он станет воплощенным дьяволом, справиться с ним не будет никакой возможности. Он перебьет всех, ведь бык – это бык!

— Ну разве это честно? Победитель все равно будет убит.. Это жестоко и страшно! Я очень люблю животных.. – продолжал наседать Толик.

— Да, это жестоко. Это по-настоящему кровавое зрелище. Ибо настоящим мужчинам кровь и близость смерти необходимы, чтобы ценить жизнь! Но эта жестокость развлекает людей, и она ничто по сравнению с той жестокостью, которую люди ежесекундно совершают по отношению друг к другу. Всю жизнь я честно убивал быков, а быки честно пытались убить меня. Я смерти избежал, а мои друзья остались лежать там, на песке. И когда какой-нибудь американский писака, задирая нос, начинает рассуждать о том, что я плох или бездарен, я хотел бы встретиться с ним так же, как с быком, – в честном бою. А тот, обдав меня грязью и позором, предпочел самоубийство.

— Он же был болен раком, – защитил Хемингуэя Толик.

— Он был болен гнусностью, а это уж тем более неизлечимо, – подвел итог тореадор.

Толик и Домингин долго молча смотрели друг на друга, и вдруг испанец рассмеялся: