Страница 81 из 146
Для меня это что-то значило, и мне стыдно в этом признаваться. Он показал мне, как двое людей могут поистине соединиться на физическом уровне — настолько глубоко, что это почти казалось духовным. Конечно, вскоре после этого я осознала, что этому человеку нельзя доверять и что он по-прежнему остается моим врагом. Но отбросить все это на несколько мгновений и испытать такую божественную связь заставило меня понять, почему сирены сами ищут мужчин ради собственного удовлетворения.
А еще это помогло мне осознать, почему они убивают мужчину, когда заканчивают им пользоваться. Что, по сути, я и пыталась сделать.
Сделай ты это с ним, и ты больше никогда не сможешь ощутить удовольствие от его члена, — напоминает мне голос. Я ненавижу то, что этот голос прав. Есть даже шанс, что я буду скучать по обществу Рамзи, примерно так же, как можно скучать по жужжащему над ухом комару.
Но когда дверь открывается и входит Рамзи с тарелкой еды в руках — и то, и другое выглядит чертовски соблазнительно, — мне приходится мысленно приказать этому голосу заткнуться.
— Принцесса, — приветствует он меня, закрывая за собой дверь. — Должен сказать: хоть в своем подводном царстве ты и была принцессой, я сомневаюсь, что это звание тебе еще подходит. Думаешь о принцессе — и представляешь кого-то чопорного, официального, кто смотрит на всех свысока. Это совсем не про тебя. Разве что за исключением последней части.
— Чего тебе надо? — пытаюсь сказать я сквозь цепь, но мои слова получаются не только бессвязными, но и едва слышными.
Он медленно приближается, гулко стуча сапогами, останавливается прямо передо мной и опускается на корточки. Я бросаю взгляд на тарелку в его руке. На ней лежит сырая рыбья голова; знаю, многим это покажется неаппетитным, но от одного вида у моего желудка от голода заходится мучительное урчание.
— Я хочу, чтобы ты была хорошей девочкой, — говорит он.
Я свирепо гляжу на него и пытаюсь забрать тарелку, но он отводит ее в сторону.
— Так хорошие девочки себя не ведут, мэм. — Он ставит тарелку за спину, а затем протягивает руку, захватывая мой подбородок большим и указательным пальцами, заставляя меня смотреть ему прямо в глаза.
— Знаешь, один из наших трюков как Братства — это способность подчинять людей своей воле? — говорит он низким, бархатным голосом. — Некоторые из нас могут заставить их делать практически что угодно, или по крайней мере заставить их ослабить защиту. Это так сильно облегчает охоту на них. Но на тебя, моя дорогая, это никогда не действовало. Я пытался, разумеется, но толку не было. Ты никогда не сдавалась. Это одна из многих вещей, которые мне в тебе нравятся, пусть она меня точно так же и бесит.
Я сердито ворчу, хотя в груди вспыхивает гордость за то, что мне удалось устоять перед его сверхъестественным внушением.
Он крепко держит меня.
— Всё потому, что ты такой же монстр, как я: не ночное создание, а порождение моря. Если бы люди во всем мире знали, на что мы оба способны, они бы трепетали перед нами. Разве не очевидно, что мы созданы друг для друга? Мы могли бы править морями как владыки новой империи — темной империи. Ты никогда не была рождена принцессой, Марен. Ты создана, чтобы быть королевой. Быть может, моей королевой.
Я не верю ни единому слову, слетающему с его губ.
Хорошая речь, думаю я, продолжая сверлить его взглядом.
— Хмм, — издает он кривую улыбку, а его глаза скользят по моему лицу. — Полагаю, тебе нужно время на раздумья. Впереди у нас долгий путь, так что времени предостаточно. И, чтобы ты знала, я в курсе, что Стерлинг держит курс на Акапулько. Даже без тебя в качестве товара они захотят придерживаться нашего привычного маршрута галионов. Как говорится, старые привычки умирают с трудом. Пройдет совсем немного времени, и я воссоединюсь со своим кораблем и командой. Что подводит меня к следующему вопросу…
Он отпускает мое лицо и подается ближе — до тех пор, пока перед глазами не остаются лишь его глаза цвета штормового моря. Я знаю, он говорил, что не обладает способностью подчинять меня, но мне всё равно хочется утонуть в его взгляде.
— Ты будешь хорошей девочкой? — шепчет он.
В ответ я злобно скалюсь.
— Потому что, если ты будешь хорошей девочкой, — продолжает он голосом, льющимся словно шелк, и его взгляд опускается на мои губы, отчего те начинают гореть, — тогда я освобожу тебя настолько, чтобы ты могла поесть. А после мы сможем обсудить мое маленькое предложение.
К черту твое предложение, думаю я. Но по правде говоря, я умираю от голода и жажды и больше всего на свете хочу, чтобы эту цепь наконец сняли с моего рта. Я делаю глубокий вдох носом и стараюсь смягчить черты лица, расслабляя плечи. Я пытаюсь подчиниться.
— Я знаю, как тебе тяжело, — произносит он, забираясь руками за мою голову к замку цепи. — Добровольно отдаваться мне и быть ласковой, когда ты такая свирепая маленькая бестия. В тебе столько гнева и ярости, и я знаю, как сильно тебе хочется выплеснуть их на меня. — Он наклоняется еще ближе, и мои веки трепещут и закрываются — интенсивность его взгляда становится почти невыносимой. — И не могу сказать, что виню тебя. Но я обещаю: если ты будешь хорошей, я позволю тебе выместить на мне все свои обиды. Если сыграешь честно и мило, после еды ты сможешь сделать мне больно. Если будешь хорошей. Ты будешь хорошей?
Я киваю как раз в тот момент, когда он расстегивает замок и металл покидает мой рот.
Я тихо скулю. Челюсть отчаянно ломит, когда я пытаюсь ее закрыть. Во рту пересохло, язык саднит, а зубы кажутся хрупкими, словно стекло.
— Начни с этого, — говорит он, залезая в карман куртки — кажется, она ему маловата и раньше принадлежала прежнему капитану. Он достает деревянную флягу с вырезанной на ней сиреной. — Воде на этом корабле я бы не доверял, но в капитанской каюте я отыскал бутылку рому.
Я готова на что угодно, лишь бы облегчить страдания иссушенного рта, поэтому хватаю ее связанными руками и запрокидываю голову, давая обжигающей жидкости стечь на язык.
Я тут же начинаю кашлять: алкоголь обжигает губы и горло, но приносит и мгновенное облегчение, замораживая боль изнутри. Я жадно прикладываюсь к фляге снова, чувствуя одновременно опьянение и спасительную влагу, пока не осушаю ее до дна.
— Впечатляет, — замечает он, а я отбрасываю флягу в сторону, переведя все внимание на припрятанную за его спиной еду.