Страница 24 из 28
Они ели на кухне, потому что Курту нравилось есть на кухне. Садились за стол и ждали, когда будет готова еда. Курт смотрел, как над кастрюлями поднимается пар. Смотрел долго, не отрываясь, а потом его взгляд начинал блуждать по облицованным плиткой стенам, странный, потерянный взгляд. «Как здесь душно», — говорит он. Верена открывает окно. Рядом с их окном — окно соседской кухни. Там тоже живет супружеская пара. Вроде них. Такая же квартира. Такой же конфигурации комнаты, только на одну меньше. И возраст у соседей тот же. Спали соседи в одной комнате, в большой кровати. Верена называла их «пара за стенкой». Они были продолжением их комнат, которые, в свою очередь, имели продолжение в других квартирах. Они были продолжением их жизни. Из своей комнаты Верена могла слышать, как эти двое ворочаются в постели, могла представить себе, какой у них вес. У супругов за стенкой. Представить их тела, скованные тяжелым сном, после ссоры, вспыхнувшей между ними бессонной ночью. Они разговаривали на бернском диалекте. Готовили в то же время, что и она. Когда Верена открывала окно, испарения и запахи еды, которую она готовила, улетучивались из кухни, а вместо них проникали запахи и испарения соседской еды. Это было что-то вроде причащения. Они и жители соседней квартиры обменивались чем-то важным, чем-то, что их объединяло. Радость чревоугодия передавалась от соседей к соседям, из комнаты в комнату. В этом здании жили одни старики. Старики, страдавшие бессонницей. Это был шестиэтажный дом. И все квартиры имели одинаковую планировку. Лишь у немногих есть вторая спальня. В частности, у супругов Кустер, Верены и Курта, уроженцев кантона Ури. А теперь, когда муж Верены уверил себя, что она умирает, ей захотелось узнать, откуда родом другие супружеские пары. Например, соседи за стенкой, которые спят в супружеской постели. У соседей в ванной окошко с матовыми стеклами, такое же, как у Кустеров, и к ним никто никогда не приходит. Их похоронят в одной могиле, под одним надгробием. Место для могилы им уже обещано, как и всем остальным, кто живет в доме. К дому прилагается земля, которая примет их прах. Так распорядилась Конфедерация. Устроила все наилучшим образом. Кладбище недалеко от дома, туда можно быстро добраться. Это здешняя вересковая пустошь.
Никогда еще равенство не казалось Верене такой неприятной вещью, захватанной и грязной — грязной, как глаза мужа. А ведь в молодости она мечтала о равенстве. Считала его своим неотъемлемым правом — как и право спать в отдельной комнате. Но если Курт начал представлять себе ее смерть, значит, теперь и она может напускать на себя удрученный вид. И Верена рассмеялась. Все это — следствие лени, и ничего больше. Пара в квартире за стеной разговаривает без умолку, тарахтит на своем бернском диалекте. Если бы слова имели объем, эти разговоры не уместились бы в доме. Сосед прихрамывает, но ходит так, словно торопится. Обычно супруги прогуливаются вокруг дома. Там деревья, цветочные клумбы. И стена, ограждающая территорию. Верена слышит, как они пересекают коридор, быстрым и неровным шагом. Вот они дошли до шкафа. А теперь до гостиной. Топот затихает, и начинают звучать голоса. Кажется, будто они тут разговаривают уже не одну тысячу лет. «Откуда они?» — задается иногда вопросом Верена. Впрочем, какая разница? В доме живут швейцарцы, швейцарские трудящиеся, вышедшие на пенсию. А впору подумать, что их предки жили в далеких краях, на Украине, в Черногории, Венгрии. Когда-то она читала книгу, где говорилось о распавшейся империи, о разбитом войске и рассеянных по свету народах: такими были они, швейцарские пенсионеры, остатки разбитого войска. Швейцарские кантоны превращаются в страну, которая граничит со степью.