Страница 21 из 28
После этого она почувствовала прилив сил. Теперь у нее есть защита от мужа. Она неслышно вошла в кабинет, подала мужу кофе с молоком и сухариками. Пастор поблагодарил ее кивком, не проронив ни слова. «Nicht zu bedanken», не стоит благодарности, вдруг ответила она, впервые нарушив тишину. Теперь она могла бы разодрать в клочья чучело птицы. Если прежде благодарность мужа давала ей надежду на спасение, то сейчас в этом больше не было необходимости. Жена пастора перестала искупать свою вину, и если искупление совершается через душу, значит, у этой женщины больше не было души, хрупкой вещицы, которую муж держал в зубах, оскалившись и обнажив темно-лиловые десны. А до рокового дня свадьбы она считала, что эта вещица находится у человека в сердце. Душам не нужны ни молитвы, ни красивые слова. Им нужен обет молчания. Огромную голову сенбернара обвивала гирлянда желтых цветов. Старики поставили рядом еду в деревянной миске. Ханс и Руэди гладили его руками в перчатках из белой козловой кожи. «Язычники!» — в последний раз выкрикнул Брендль и умолк. Умолк, заглядевшись на огромную голову пса. Он желал, чтобы голодные стервятники превратили ее в голый череп, а тела близнецов — в скелеты. Пастор никогда не был агрессивным, ему никогда не приходили в голову такие жестокие мысли, и, поскольку в его представлении мысли были единственным выражением истины, он испугался. И пожелал, чтобы эта падаль сдохла. Он набросился на собаку с палкой. Ударил ее. «Преподобный отец, зачем вы набрасываетесь на мертвого пса?» — в один голос спросили близнецы. Казалось, братья отправляют какой-то религиозный обряд. Они улыбнулись и вкрадчивым тоном повторили вопрос. Зачем? Может, мертвый пес зарычал? Они взяли палку из рук пастора и сломали пополам. Орудия насилия легко ломаются, святой отец, объяснили они. Видите, с какой легкостью человеку приходят в голову жестокие мысли. Брендль пожелал близнецам, чтобы дохлые звери разодрали их на части. Он представил себе, как тропический пейзаж, нарисованный братьями, постепенно оживает. Вот они, плоды злобы и печали. Он узнал лица святых, буйные цвета, пестрые маски. В кромешной тьме, черной с темно-зеленым оттенком, тени казались осязаемыми, массивными и тяжелыми, словно живая плоть.
Пастор подумал о своем строгом письменном столе темного дерева, о скудно обставленном, но удобном кабинете, где он размышлял над очередной проповедью. Он размышлял подолгу. Шепотом произносил текст. «Слово находит себе воплощение, но никто этого не замечает». Руки пастора пытались что-то схватить в пустоте. Затем опускались на колени. Свет мягко обрисовывает его профиль, очки на кончике носа, опущенные веки, сдвинутые ноги в больших, тяжелых ботинках. Вот этот человек, каким он его сейчас себе представил, и есть пастор Брендль. А не тот, кто кричит во все горло. Воинственные порывы ветра шелестят страницами раскрытой Библии, в то время как пастор, сидя в слабо освещенной комнате, думает над тем, что сказать прихожанам и как построить будущую проповедь. Хотя Истина всегда одна, пастор чувствовал, что ему каждый раз надо что-то придумывать. И его охватывала нерешительность, неуверенность в себе. Он робел перед Библией — да и как тут не оробеть? В робости, которую внушало пастору Священное Писание, познание Абсолюта и воплощение его в повествовании, была даже своего рода страстность.