Страница 20 из 28
Сначала Ханс и Руэди спали на полу, на матрасе. Потом смастерили очень большую кровать, одну на двоих. Изголовье украсили резьбой — ягоды, виноградные гроздья и ромбы. С тех пор они никогда не покидали своей деревни. Только один раз, год спустя, съездили в город, чтобы купить радио. Им хотелось вечером послушать музыку. И они под нее танцевали. Зимой деревню заваливало снегом. Рано утром Ханс и Руэди разгребали сугробы перед домами стариков. Старики становились ленивыми. Им приятно было смотреть на этих двух парней, родившихся от мертвой женщины, таких сильных и чем-то похожих на животных. Парни работали по дереву. Они смастерили громадные средневековые стулья, грубые и тяжелые. И длинный стол. Оба сидели во главе стола. Кружки были высокие, блюда широкие, потолки низкие. И поскольку древесины в округе хватало, они занялись изготовлением гробов. Тут они дали волю своим художественным наклонностям, которые уже проявили в отделке изголовья кровати. Вырезали на гробах кресты, петухов, виноградные гроздья, шары. Старики приходили полюбоваться их изделиями — и выбирали себе самое красивое. Ханс и Руэди вырезали также и пейзажи. А в какой-то момент от резьбы по дереву вдруг перешли к живописи. Писали тропические пейзажи, носорогов, змей, животных с человеческими лицами. Очертания креста были спрятаны среди чешуи. Тропический пейзаж прекрасно смотрелся в сочетании со снегом, заносившим деревню. «Где вы все это видели?» — спрашивали старики. Они это видели на приютской кухне, когда мыли посуду и мечтали о своем изначальном доме, и в мечтах населяли его всевозможными образами. Воображаемые лица расплывались в грязной воде. И в облаках. Облака и болота стали их учителями. Это была счастливая деревня. По канатной дороге к местным жителям прибывало все, в чем они нуждались. Даже пастор с женой. Он приезжал для отправления службы, когда этому не мешали снежные заносы и угроза схода лавин.
Однажды, ясным воскресным утром, в феврале, в деревенской часовне раздался крик пастора. В тот день пастор, как обычно, приехал с женой; она была в весенней шляпке — вероятно, из-за необычно жаркой погоды. «Язычники!» — крикнул пастор. Жена — она сидела на скамье рядом с близнецами — никогда еще не слышала, чтобы он кричал. Даже ее шляпка вздрогнула от неожиданности. И перо на шляпке затрепетало. Он никогда не кричал. За двадцать пять лет совместной жизни она ни разу этого не слышала. Пастор всегда говорил тихо, это даже усложняло ей жизнь: проводя много времени на ферме, с животными, она привыкла говорить громко и в разговоре с мужем непроизвольно повышала голос. В первые годы их брака, когда он ел суп, она стояла рядом с разливной ложкой в руке и выкрикивала: «Noch ein mal?» — «Еще хочешь?» Она-то ведь привыкла говорить громко. Муж полушепотом произносил: «Не кричи…», а она так и стояла, дожидаясь ответа, не поняв, хочет он еще супу или нет. Она обижалась, румянец робкого, сдержанного гнева выступал у нее на щеках, и с годами она тоже научилась шептать, как будто говорить в полный голос было каким-то оскорблением.
Пастор считал близнецов пропащими людьми. «Это дикари», — заявил он. Старики — их в деревне осталось с десяток — слушали пастора в невозмутимом спокойствии. Он никогда не растрачивал себя во время церковной службы или во время последнего напутствия умирающему, думали они. Они знали, как скупо он отмеряет слова, как сжимает губы и молчит вместо того, чтобы утешить прихожанина, который не помнит себя от горя, когда гроб его супруги засыпают землей. Жене с ним было нелегко, при том что когда он попросил у нее, сорокалетней, руки и сердца, она считала это Божьим благословением. Но сейчас к пастору Брендлю обратились с необычной просьбой: дать последнее напутствие сенбернару. В прежнее время это было принято, говорили старики. У нас в горах. Жена вздрогнула. Когда-то, вскоре после замужества, она хотела попросить пастора прочесть две строки из Библии над маленькой Эвелин, но так и не решилась. Кошка составляла ей компанию, была верным другом. Однажды положила лапку ей на руку, словно благодарила за лечение. Пастор засунул кошку в пластиковый пакет. Даже не взглянул на нее. И велел жене выбросить мусор. А потом жена продезинфицировала кухню. Для Брендля смерть — это мерзость, грязь. «Язычники!» — выкрикнул он опять.
Она приехала в Кур и зашла в магазин, где продавали чучела животных. Надеялась найти среди этих зверей, полуживых, полумертвых, свою кошку, выброшенную в помойку. Или кого-то похожего на нее, может, лису, а может, и хищную птицу. «Мы не делаем чучела кошек, синьора. Здесь, в Куре, этим не занимаются», — обиделся хозяин магазина. Но из других животных все же делают, подумала синьора, и для нее этого было достаточно. Порой ее охватывало чувство вины, когда она неслышно, на цыпочках, входила в кабинет мужа, пастора, который наказывал ее за мельчайшую оплошность. Невозможно представить, какое наказание придумал бы для нее муж, если бы узнал, что она ходит к чучельнику, тому, кто возвращает бесполезные существа из небытия. После долгих колебаний она купила сову. Когда она взяла чучело на руки, ей показалось, что от совы исходит тепло. Дома она завернула сову в старые тряпки и спрятала в шкаф. Ей запомнилось, как властно и горделиво смотрели на нее птичьи глаза, пока она закутывала чучело в тряпки. И потом весь день она ощущала на себе этот ледяной взгляд, он будто преследовал ее повсюду.