Страница 18 из 28
В стариках все еще были сильны земные желания. Дед снова и снова повторял, что хочет увидеть, как вырастет внук, дожить до времени, когда его голос станет мужским. До остального мира старику не было дела, все, что не касалось его внука, он воспринимал как досадную помеху. С настоящей собакой, бульдогом по имени Альфред, мальчик будет расти быстрее, у него появится стимул, чтобы стать мужчиной. Игрушечные звери из папье-маше и пластика тут не помогут. От них только беспорядок. Когда старики заходят в комнату внука, заполненную этим хламом, у них начинается приступ удушья. А бульдог, он настоящий.
Времена года следуют одно за другим, а Дорис сидит в кресле, в котором прежде сидел ее отец. Она не смогла найти себе иного занятия, кроме как предаваться скорби. Вокруг тишина. Дорис ничего не слышала. Даже нежного, умиротворяющего шелеста кружевных занавесей, которые словно вдыхают и выдыхают легкий бриз. Так, значит, их больше нет. Она проводила долгие часы в шезлонге, на лужайке, выходившей на берег озера. И размышляла. Хорошо жить на свете, когда ты ни в чем не нуждаешься. Как же ей было хорошо, даже при том, что ее родители умерли. Она здесь хозяйка. Властвует над опустевшим домом, садом, но также и над своими родителями. Когда люди умирают, мы в каком-то смысле становимся их властителями, их опекунами. Ей никогда не приходило в голову, что, возможно, все наоборот: это мертвые могут управлять нашими жизнями.
В тумане поверхность озера тускло отсвечивала, как почерневшее серебро, а сад жадно вбирал в себя влагу. Казалось, он превратился в болото, обитель усопших. Только одно живое существо дышало этим воздухом — она, Дорис. Стол из кованого железа, за которым они обычно ели в летнее время, был покрыт плотным слоем опавших листьев и стал немым, как все, что находилось в саду. Все слова, какие они сказали здесь друг другу, исчезли. Исчез даже тот едва уловимый, чистый, как колокольчик, звук, который бывает слышен после большого несчастья, а потом стихает, раздавленный чудовищной тяжестью. Вначале, когда после гибели родителей прошло всего несколько дней и потеря была еще свежа, Дорис слышала их голоса. Голоса отца и матери. Персиковое мороженое на столе. Малина, черная смородина, темно-лиловая черника. Разговор на диалекте, медлительный, монотонный. Желтые розы в саду покрылись шрамами. В дни рождения Дорис родители приглашали детей и устраивали прогулку по озеру на катере. Дорис охватила тоска. Катер все еще стоит в доке. Окна затянула паутина. Там живут призраки детей, их смех, happy, happy birthday, похожее на тоненький смех жужжание насекомых, жала и клешни в темноте. Катер сонно колышется, а вокруг — ядовитое зловоние стоячей воды.
В спальне родителей, которая уже несколько лет была заперта, как будто горел свет. Дорис вбежала в комнату. На нее смотрели безумные и печальные глаза Альфреда. Так ей почудилось. Пес лежал на кровати, свернувшись клубком. Дорис хотела погладить его, но он убежал. Дорис жалела, что наказала его тогда за неприлично громкий похоронный плач. Зря она подарила его старикам. Она говорила это Альфреду, пока искала его по всему дому, но собака исчезла. «Наверно, это был не Альфред, — подумала она. — Мне только показалось, что я вижу его глаза». В самом деле, ей не в чем было раскаиваться. Послышался голос Порции. «Это не Альфред, а я. Лежу здесь на кровати. Остальное — самовнушение». Дорис прекрасно знает, что Альфреда отравили его новые хозяева, так ведь? Или, быть может, Дорис верит в воскресение из мертвых? И Порция рассмеялась. Как не смеялась никогда в жизни. Это она здесь лаяла, она вселилась в душу Альфреда и в души супругов Бехтлер, а теперь вселится в душу Дорис. Безумные и печальные глаза Порции с восторгом смотрели на пламя, которое завивало занавеси, словно кудри красавицы перед балом. В руке она держала какой-то черный предмет, и он упорно не хотел гореть. Культовые предметы такие мстительные.