Страница 15 из 28
Порция
Когда произошел этот инцидент, Дорис Бехтлер еще не спала: она лежала в кровати и ждала поцелуя на ночь. Дорис сердилась на родителей, которые явно о ней забыли. На ней была розовая ночная рубашка, и вся комната была в розовых тонах. Она с детства обожала этот цвет; еще и теперь, когда ей исполнилось двадцать четыре года, ночью она одевалась только в розовое. Сейчас она была похожа на маленькую девочку, стиснувшую от разочарования губы. При любом шорохе она готовилась раскрыть объятия, потому что когда мама и папа заходили пожелать ей спокойной ночи, она повисала на шее у каждого из них. Она привыкла это делать в первые годы жизни, когда ее детские ручки были маленькими и красивыми, словно у амурчика с картины.
И объятия, которыми родители отвечали на ее ласку, были жадными и ненасытными, часто мать прижимала ее к себе так сильно, словно хотела задушить.
Вот и в эту ночь она с нетерпением ждала объятий, думая о том, что каждый день может оказаться для нее последним. Некоторые утверждают, будто молодость — опасная, роковая пора жизни. Но у Дорис Бехтлер конечно же все складывалось иначе. Молодость и детство, ничем не омраченные, все еще не покинули ее тело и ее дух. То есть тело, разумеется, изменилось. Она была маленькая, а стала большая, вот и все. Ее глаза всматриваются в темноту обиженным, почти угрожающим взглядом. Она снова видит то, что было несколько часов назад. Она вошла в супружескую спальню, мать сидела у туалетного столика, перед овальным зеркалом. В зеркале отражались лицо матери, шея и открытые плечи. Дорис встала у нее за спиной, как будто позировала для фотографии, и положила руку ей на плечо. Она хотела бы подольше оставаться в этой позе, пока мать заканчивает краситься, наносит последние штрихи. Но вот макияж и прическа уже готовы, и мать разрешает Дорис войти в пространство, ограниченное зеркалом, застегнуть замочек жемчужного ожерелья и полюбоваться ее красотой. «Ты великолепна, мамочка». Мать вскочила с места — она уже опаздывала — и выбежала из комнаты. Дорис проводила взглядом фигуру, которая вначале до пояса отражалась в зеркале, а затем так быстро исчезла. Зеркало стало пустым и ненужным.
Залаял бульдог. Дорис открывает окно. Собака, которая находится на обширной площадке, огороженной металлической сеткой, нервно бегает взад-вперед. Сегодня полная луна, озеро не шелохнется. Или почти не шелохнется. Оно такое спокойное, что кажется, будто оно сгнило. Дорис накидывает розовый халатик, выскальзывает в коридор, стучится, а затем на цыпочках входит в комнату родителей, на кровати только мамина ночная рубашка, разложенная на пикейном одеяле и похожая на барельеф. На другой стороне кровати лежат пижамные брюки и расстегнутая куртка. Первые лучи утреннего солнца проникают в комнату и освещают два фетиша, ожидающие своих хозяев. Только Порция, только она одна умеет раскладывать на кровати ночное белье с таким удивительным искусством, что синьора, когда впервые увидела на кровати свою рубашку, сказала: «Это как будто я сама, мне кажется, я внутри».
Порция расценила это как комплимент, и с тех пор двадцать пять лет — то есть все то время, что супруги Бехтлер прожили вместе, — старательно придавала ночной рубашке синьоры сходство с живым существом. Порция была родом из маленькой деревушки в Вальбрембане, возле Бергамо. Она не знала ни слова по-немецки, однако очень быстро научилась говорить на немецко-швейцарском диалекте.
Когда родилась Дорис, единственная дочь хозяев, Порция смогла петь ей колыбельные на немецко-швейцарском диалекте. Она была одних лет с хозяйкой, но в ней не было энергии и жизнелюбия молодости. Когда наступало время досуга и свободы, она пользовалась им без особого удовольствия. Садилась на скамейку у озера словно бы нехотя. Порой она приходила в церковь и преклоняла колени. Ей казалось, что вместо алтаря она видит озеро. Она не молится. Но если бы кто-нибудь понаблюдал за ней, то подумал бы, что эта женщина наверняка очень религиозна. Она так сосредоточена на своих мыслях, словно отгородилась от всего остального мира, взгляд у нее затуманенный и недобрый. В глазах отражается ярость далеких предков, которые при встрече с хищниками отнюдь не всегда оказывались в роли жертвы. Вот какой была Порция в свободное время, с утра до вечера в четверг и после обеда в воскресенье. Когда она возвращалась домой, к хозяевам, ее лицо принимало обычное выражение, от преследовавших ее видений не оставалось никаких следов. Нежная зелень глаз сияла, как раньше, на губах играла приветливая улыбка. «Где ты была, Порция?» — спрашивала синьора. В этом озерном городе дело всегда кончается тем, что вы идете к озеру и долго смотрите на него. Но когда Порция долго смотрела на озеро, оно подчиняло ее себе. Ее глаза словно опускались на дно, и она не могла освободить их. Мертвые вещи преследовали ее. Невысокая, миловидная, с коротко остриженными черными, как вороново крыло, волосами, Порция была похожа на мальчика. Синьора Бехтлер не сомневалась в том, что Порция еще девственница. «Разве тебе не хотелось бы выйти замуж, обзавестись семьей?» — спросила она как-то. «Nein», — коротко ответила Порция. И не покривила душой. Ей действительно не хотелось заводить семью, и когда она вывозила на прогулку малышку Дорис, когда бежала с коляской по берегу Цюрихского озера, то давно уже успела забыть родной дом в деревне близ Бергамо и суровых стариков родителей ради маленькой девочки, которая по недоразумению время от времени называла ее мамочкой. Вот и сейчас тоже барышня относилась к ней не как к прислуге, а почти что как к матери. «Ты моя старая мамочка», — так она говорила. «Но я ровесница твой мамы». — «Нет, ты гораздо старше ее, потому что ты раньше была старая».
Девочка хотела сказать, что она — добрая волшебница, которая прибыла издалека и с помощью чар превратилась в молодую женщину. Дорис рассказала, что однажды зашла к ней в комнату и в ящике комода нашла прядь своих волос. Только волшебница стала бы хранить мои волосы в ящике, подумала Дорис.